Open
Close

Николай гумилев краткая биография. Гумилев Николай Степанович: краткая биография

Дворянин, русский поэт. Последние четыре года жизни — формально — советский. Выпускник 1906 года.

Еще не раз вы вспомните меня
И весь мой мир, волнующий и странный.

Н. Гумилев

Единственный из великих поэтов Серебряного века, казненный Советской властью по приговору суда. Остальные либо замучены бессудно (Клюев, Мандельштам), либо доведены до самоубийства (Есенин, Маяковский, Цветаева), либо умерли до срока от физических и духовных потрясений (Блок, Хлебников, Ходасевич), либо — в лучшем случае — перенесли преследования и гонения (Пастернак, Ахматова).

Н.С. Гумилёв, 1912 20

Прошло уже 95 лет со дня смерти поэта, но интерес к его личности и творчеству растет год от года. Только в XXI веке вышло несколько обширных трудов, посвященных жизненному пути и творчеству Н.С.Гумилева, печатается полное собрание сочинений, опубликованы «Труды и дни Н.Гумилева» П. Лукницкого, являющиеся первоисточником большинства хронологических сведений о поэте, и несколько сборников воспоминаний о нем.

Поэтому мы не будем приводить здесь подробное изложение всей биографии Гумилева — желающие могут обратиться к упомянутым книгам, — а, в первую очередь, напомним известные факты, связанные с периодом его учебы в Николаевской гимназии (1903—1906), знакомством с Анной Ахматовой и периодами его жизни, связанными с Царскои Селом.

3 апреля 1886 г. по старому стилю, в Кронштадте, в доме Григорьевой по Екатерининской улице в семье и родился сын Николай.

Современное фото дома на улице Советская (до 1917 — Б.Екатерининская), дом 7 (на фото 1980-х гг) 34

Его отец Степан Яковлевич служил корабельным врачом. Мать - (1854-1941), родная сестра известного русского адмирала Л.И. Львова, была моложе мужа более чем на 20 лет. Крестили мальчика 15 апреля в кронштадтской Морской Военной Госпитальной Александро-Невской церкви. Таинство крещения совершал протоиерей Владимир Краснопольский, восприемниками были дядя новорожденного, капитан 1-го ранга Лев Иванович Львов и , институтская выпускница. 25

Вскоре вся семья вместе с крестным отправилась отдыхать в Слепнево, так что первые месяцы жизни Гумилев провел в древнем родовом имении предков под Бежецком. Через 11 месяцев после рождения сына Степан Яковлевич был произведен в статские советники и уволен по болезни от службы «с мундиром и пенсионом».

Митя и Коля Гумилёвы

К этому времени Гумилевы присмотрели , и вся семья вскоре переехала туда. По воспоминаниям матери, Николай до 10-летнего возраста был очень слаб здоровьем, страдал сильными головными болями. Доктор определил у него, по ее выражению, «повышенную деятельность мозга». Ребенок необычайно быстро воспринимал внешние явления, и наступавшая вслед за тем реакция ослабляла его так, что вызывала глубокий сон. Характер у Коли был спокойный, мягкий, и он терпеливо переносил все неприятности, связанные с его слабым здоровьем.

"Меня очень баловали в детстве… Больше, чем моего старшего брата. Он был - здоровый, красивый, обыкновенный мальчик, а я - слабый и хворый. Ну, конечно, мать жила в вечном страхе за меня и любила меня фантастически…»

Действительно близок юный Гумилев был только с матерью. По всем свидетельствам, была она женщиной волевой, хорошей хозяйкой, истово заботящейся о своем пожилом, больном (нажитый на флоте ревматизм) и деспотичном муже. И в то же время она была человеком достаточно тонким и чувствительным.

«… Я мучился и злился, когда брат перегонял меня в беге или лучше меня лазил по деревьям. Я все хотел делать лучше других, всегда быть первым… Мне это, при моей слабости, было нелегко. И все-таки я ухитрялся забираться на самую верхушку ели, на что ни брат, ни дворовые мальчишки не решались. Я был очень смелый. Смелость заменяла мне силу и ловкость..

… Когда старшему брату было десять лет, а младшему восемь, старший брат вырос из своего пальто и мать решила перешить его Коле. Брат хотел подразнить Колю: пошел к нему в комнату и, бросив пальто, небрежно сказал: “На, возьми, носи мои обноски!” Возмущенный Коля сильно обиделся на брата, отбросил пальто, и никакие уговоры матери не могли заставить Колю его носить. Даже самых пустяшных обид Коля долго не мог и не хотел забывать... "

В 6 лет Коля научился читать. К этому времени относятся и первые попытки литературного творчества. Мальчик сочинял басни, хотя и не умел еще их записывать. Потом он научился писать, стал сочинять и стихи. Весною 1895 года Гумилев выдержал экзамен в приготовительный класс Царскосельской гимназии, но занятия в гимназии все же утомляли мальчика, но проучился он в гимназии лишь несколько месяцев: в конце осени заболел, и врачи велели прекратить занятия. Тогда родители пригласили домашнего учителя, студента физико-математического факультета, тифлисского уроженца Багратия Ивановича Газалова , который подготовил его к поступлению в петербургскую гимназию Гуревича. Газалов привязался к ученику, хотя не мог преодолеть его неспособность к математике. За скромные успехи в этой области он иронически звал Николая Лобачевским. Видя любовь мальчика к животным (помянутые уже попугаи, белые мыши и морские свинки), он подарил ему книгу с надписью: “Будущему зоологу”.

Занятия с репетитором приходятся на 1895-1896 годы, Газалов занимался с Николаем зимой и весной 1895 года в Царском Селе. А затем Гумилёвы переезжают в Петербург, где мальчиков отдают в знаменитую гимназию Гуревича. Занятия с репетитором продолжаются и там. Заявление С. Я. Гумилева о поступлении сына Николая в петербургскую гимназию Я. Г. Гуревича датировано 15 апреля 1896 года, а экзамены он держал в мае.

В 1900 году Гумилевы купили небольшую усадьбу Поповку, и вся семья по нескольку месяцев в году проводила там. В это время Коля увлекся зоологией и географией, развел дома разных животных - морских свинок, белых мышей, птиц, белку.

Гумилев проучился в гимназии Гуревича лишь четыре года. На вступительных экзаменах он показал удовлетворительные, достаточные для поступления в первый класс знания по закону Божьему, арифметике и немецкому. Преподаватель же русского языка рекомендовал ему обратить внимание на “слабое правописание и недостаток грамматических сведений”. Грамотно писать Гумилев не научился до конца жизни, в чем не без шутливой бравады признавался Одоевцевой. “Своими недостатками следует гордиться. Это превращает их в достоинства… Моя безграмотность совсем особая. Ведь я прочел тысячи и тысячи книг, тут и попугай бы стал грамотным. Моя безграмотность свидетельствует о моем кретинизме. А мой кретинизм свидетельствует о моей гениальности”.

Срочная ведомость об успехах Н.Гумилёва, выданная в гимназии Гуревича за 1899-1900 уч.год

Но если вступительные экзамены Гумилев сдал неплохо, то с каждым годом он учился все хуже. В следующем году - ни одной четверки. Тройки по закону Божьему, русскому языку, истории (единственный предмет, по которому Гумилев в течение года получил одну четверку в четверти), геометрии. По географии он тоже получает по итогам четвертных отметок тройку, но проваливает годовой экзамен. Явные и несомненные двойки по латыни, греческому, французскому и алгебре, а по немецкому Гумилев ухитряется получить на годовом экзамене даже единицу. (В царской гимназии эта отметка еще была в ходу, тогда как в советское время она окончательно слилась с двойкой.) Видимо, его слабая успеваемость были темой постоянных шуток; эта тема обыгрывается в многочисленных экспромтах Гумилева, посвященных переводчику. На этом фоне впечатляюще выглядят хорошие отметки за внимание (четверка), прилежание (четверка) и поведение (пятерка). С такими результатами Гумилев покинул гимназию Гуревича.

Но если учился он хуже некуда, то читал запоем. Уже в раннем детстве с журналом “Природа и люди” соседствовал Шекспир. Но первой книгой были сказки Андерсена. По свидетельству Ахматовой (сохраненному Лукницким), эту книгу Гумилев хранил у себя долгие годы и часто перечитывал. Прочел все, что было дома и у друзей. Тогда родители договорились со знакомым букинистом. Писатели Гумилева в этот период - Майн Рид, Жюль Берн, Фенимор Купер, Гюстав Эмар. Но уже в третьем-четвертом классе гимназии Гумилев предпочитает русскую и мировую классику, в том числе поэтическую. “Песнь о старом мореходе” Кольриджа он много лет спустя переведет на русский - и этому переводу суждено остаться непревзойденным.

Известно, что юный Николай, с таким пренебрежением относившийся к гимназическим занятиям, аккуратно конспектировал прочитанные книги и делал для отца “доклады о современной литературе”. Эти доклады были составной частью “литературно-музыкальных” вечеров, которые Дмитрий и Николай устраивали для Степана Яковлевича (собственно, это единственное свидетельство его сколько-нибудь активного и заинтересованного участия в воспитании сыновей). Отец с удовлетворением отмечал, что у младшего сына “хорошо поставлена речь”. Вероятно, это как-то утешало родителей на фоне его сомнительных гимназических успехов.

Одновременно Николай увлекся оловянными солдатиками, и со своими сверстниками в Поповке устраивал сражения, в которых каждый выставлял целую армию солдатиков. Играя, он с товарищами организовал «Тайное общество», где играл роль «Брамы-Тамы». Мальчишки были «помешаны» на тайных ходах, на подземельях, на заговорах и интригах…Родители давали каждому из участников игр по лошади, и они воображали себя ковбоями или индейцами. Гумилев носился и на оседланных, и на неоседланных лошадях, и смелостью своей вызывал восторг и неизменный авторитет у товарищей. Все эти игры не мешали ему заниматься серьезным чтением.

В третьем классе гимназии Гумилев увлекся театром: посещение утренних спектаклей входило в программы царскосельских гимназистов. Он регулярно посещает утренние (удешевленные) спектакли для гимназистов в столичных театрах. В гимназии издавался рукописный литературный журнал. Гумилев поместил в нем свой рассказ. Летом он написал большое стихотворение «О превращениях Будды».

Из “колдовского ребенка” вырос, по видимости, нормальный подросток, лазающий по деревьям, читающий Буссенара, играющий в индейцев. Благодаря смелости и начитанности он даже стал заводилой в детской компании. Впоследствии Гумилев определил свой “внутренний” возраст так: тринадцать лет. Видимо, именно в этом возрасте его самоощущение было наиболее гармоничным. Именно тринадцати лет от роду он был счастлив, самодостаточен, равен себе.

Тринадцать лет Гумилеву исполнилось в 1899 году. Год спустя он, вместе с родителями, покинул столицу. В 1899 году вся семья в связи с состоянием здоровья отца , и Николай поступил второй раз в 4-й класс, во 2-ю Тифлисскую гимназию. Проучился он в ней полгода, а 5 января 1901 года родители перевели его в 1-ю Тифлисскую мужскую гимназию. Успехи чуть лучше, чем в Петербурге. По истории за 1900-1901 год он даже получает пятерку, по географии - четверку, по остальным предметам - тройки. По греческому ему пришлось держать переходной экзамен, но в конечном итоге свою тройку он получил и по этому предмету - и наконец перебрался в пятый класс. Известно, что Гумилеву пришлось держать осенью экзамены, чтобы перейти в шестой класс. В шестом классе (1902/03 учебный год) Гумилев имел шесть четверок: по закону Божьему, французскому языку, истории, географии и, как ни странно, по немецкому и по физике. По остальным предметам (русский, латынь, греческий, математика) - тройка.

Он продолжает много читать, писать стихи и 8 сентября 1902 года выступил в газете «Тифлисский листок» с первым собственным стихотворением «Я в лес бежал из городов». Эта публикация доставила автору не только удовольствие - он окончательно определил свой путь.

В 1903 году вся семья возвращается в Царское Село, и Николай поступает в Николаевскую мужскую гимназию, директором которой является известный поэт И.Ф. Анненский, имевший большое влияние на своих учеников. В 1905 году Николай Гумилев выпускает свой первый сборник стихов «Путь конквистадоров». В 1906 году он работает над драмой «Шут короля Батиньоля», которую так и не заканчивает.

Когда Гумилев по результатам учебы был на грани отчисления из гимназии, И.Ф. Анненский настоял на том, чтобы оставить ученика, сказав: «Все это - правда, но ведь он пишет стихи».

Наиболее близким другом Н. Гумилева в период его учебы в Николаевской гимназии был — единственный сверстник, с которым он мог обсуждатъ свои стихи и поэзию модернистов. Как друг Андрея, Николай стал бывать в доме , благодаря чему получил возможности чаще видеть его сестру Анну (Ахматову) — предмет неразделенной гимназической любви.

Судя по отрывочным воспоминаниям соучеников, Николай был далек от гимназической жизни и тяготился непониманием сверстников. «Уже год, как мне не удастся ни с кем поговорить так, как мне хотелось бы...» — писал он В. Брюсову из Царского Села 8 мая 1906 года. Анна Ахматова говорила, правда преимущественно о согражданах, а не о соучениках, что царскоселы и Николай Степанович недоброжелательно относились друг к другу: «Он был такой — гадкий утенок — в глазах царскоселов», «Николай Степанович совершенно не выносил царскоселов». Царскоселы не понимали юного поэта, не ценили его поэзию и были даже «довольно звероподобные люди» 1 .

Да простит нас читатель за заочный спор с великой Ахматовой, но думается, что неприятие юношеских стихов Гумилева и модернистской поэзии не является признаком отсталости в широком смысле этого слова и, тем более, признаком «зверинноподобности» . Ведь из жителей Царского Села начала XX века, включая одноклассников Николая Гумилева, вышло немало достойных и значимых людей.

Н.С. Гумилёв, 1906 33

О периоде учебы Н. Гумилева в Николаевской гимназии фактического материала сохранилось немного. Это обрывочные воспоминания соучеников Гумилева (не одноклассников): , Л. Аренса, и , царскосела , подруги Ахматовой и сводной сестры Н. Гумилева А.С. Сверчковой, а также гимназические документы и свидетельства А.Ахматовой, учителя гимназии , родителей соученика и др., собранные .

Из них нам известно, что впервые Коля Гумилев поступил в осенью 1894 года , но проучившись в гимназии лишь несколько месяцев, был вынужден из-за болезни перейти на домашнее обучение.

Снова порог царскосельской гимназии oн переступил лишь осенью 1903 года, поступив в VII класс после возвращения семьи из Тифлиса.

Учился в гимназии Николай плохо и неохотно, весной 1904 года не смог выдержать переводных экзаменов и был оставлен на второй год в седьмом классе. Но он с удовольствием учил французский язык:"Николай старался на уроках французского, где читали лекции , потом . И это неудивительно, ибо Гумилёв живо интересовался французскими символистами и хотел читать их в оригинале."

Юного поэта не оставил своим вниманием и поддержкой его Учитель — И.Ф. Анненский. Вероятно, далеко не сразу общение с директором и Учителем стало неформальным. Толчком, скорее всего, послужила вышедшая из печати в октябре 1905 года первая книга стихов Гумилева «Путь конквистадора»:

Книгу Гумилев раздарил своим знакомым - вплоть до горничной Зины, вскоре перешедшей от Гумилевых к Кленовским и с гордостью показывавшей новому молодому барину книжку старого.

«После выхода книги Гумилев стал общаться с И.Ф. Анненским. Наверное, из-за разницы лет и положений - гимназист и директор гимназии - вначале все же отдаленно, скорее так: начал бывать у Иннокентия Федоровича» 2 .

Подаренный Анненскому экземпляр сборника он надпишет посвященным ему четверостишием:

Тому, кто был влюблен, как Иксион

Не в наши радости земные, а в другие,

Кто создал Тихих песен нежный сон,

Здесь Гумилев упоминает опубликованные оригинальные трагедии Анненского: «Царь Иксион» и «Лаодамия», а также сборник его стихов «Тихие песни». После выхода в свет своей первой «Книги отражений» - сборника литературно-критических статей, посвященных отечественным классикам (1906 ), Анненский сделает для Гумилева на его экземпляре дарственную надпись:

Меж нами сумрак жизни длинный,
Но этот сумрак не корю,
И мой закат холодно-дынный
С отрадой смотрит на зарю. 3 .

"Гумилев, бывший дежурным по классу, перед уроком латинского языка вложил свою книжечку в классный журнал, принесенный из учительской, и положил на кафедру… Прогремел звонок, возвещающий “большую перемену”, и Анненский покинул класс с журналом в руках. Кончилась перемена, и Гумилев отправился в учительскую за журналом для другого преподавателя. И, идя обратно по длинному коридору, обнаружил директорский подарок."

Нелепость на нелепости: вероятно, предполагается, что Анненский, не афишировавший своих поэтических занятий, приходил на уроки с экземпляром “Тихих песен” наготове - на всякий случай. Или на большой перемене он сбегал домой за книжкой своих стихов для двоечника Гумилева? То, что он преподавал не латынь, а греческий, в данном случае уже второстепенно. И зачем бы Гумилеву, хорошо знакомому с тем же Кривичем, передавать книгу его отцу столь экзотическим способом? Самое же главное, что стихотворная надпись Анненского (как стало известно после ее факсимильной публикации в “Дне Поэзии. 1986”) сделана не на “Тихих песнях”, а на “Первой книге отражений”, вышедшей год спустя после “Пути конквистадоров” - в 1906 году и под подлинным именем автора. 19

Во всяком случае, личное общение Гумилева и Анненского началось именно с “Пути конквистадоров”. Безусловно, уже тогда Анненский признал в Гумилеве настоящего поэта, и его посыл напоминает передачу творческой эстафеты поэтом Державиным юному Пушкину.

Весной 1906 года Н.Гумилёв сдал выпускные экзамены и 30 мая получил аттестат зрелости, в котором значились пятерки только по русскому языку и логике. 24 Отметки Гумилёва в аттестате (по итогам года / выпускные испытания):

  • Закон Божий — 4 / 3
  • Русский язык — 4 / 5
  • Логика — 5 / -
  • Латинский язык — 3 / 3
  • Греческий язык — 3 / -
  • Математика — 3 / 3
  • Физика — 3 / -
  • Математическая география — 3 / 3
  • История — 4 / 4
  • География — 4 / -
  • Французский язык — 4 / 4

«Гумилев отвечал на экзамене плохо. Его спросили, почему он плохо подготовился к экзаменам? Николай Степанович ответил: „Я считаю, что прийти на экзамен, подготовившись к нему, это все равно, что играть краплеными картами 2 .

На экзамене он получил пятерку также по русскому языку. Об этом экзамене существует примечательное свидетельство того же преподавателя:

“На вопрос, чем замечательна поэзия Пушкина, Гумилев невозмутимо ответил: “Кристальностью”. Чтобы понять силу этого ответа, надо понимать, что мы, учителя, были совершенно чужды новой литературе, декадентству. Этот ответ ударил нас как обухом по голове. Мы громко расхохотались!” Но пятерку все же поставили.

Могло быть хуже, тем более что интересы Гумилева к тому времени были уж совсем далеко от побеленных новым директором гимназических стен. Царскосел очень смешно рассказывал, как гимназист Гумилёв, без устали ухаживавший за барышнями, целый час умолял одну из них, катая ее на извозчике:

— Будем как солнце!

Быть как солнце значило тогда выполнять завет Бальмонта:

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,
Из сочных гроздьев венки сплетать,
Хочу упиться роскошным телом,
Хочу одежды с него сорвать.

Много больше учебы его мысли занимала поэзия и ученица Мариинской гимназии Аня Горенко, с которой он регулярно начал встречаться с весны 1904 года. Анна и Николай познакомились в Рождественский сочельник- 24 декабря 1903 г.

Эту встречу с небольшими неточностями описала в своих воспоминаниях подруга Ахматовой всей жизни —

"… С Колей Гумилевым, тогда еще гимназистом седьмого класса, Аня познакомилась в 1904 году, в сочельник. Мы вышли из дому, Аня и я с моим младшим братом Сережей, прикупить какие-то украшения для елки, которая у нас всегда бывала в первый день Рождества. Был чудесный солнечный день. Около Гостиного двора мы встретились с "мальчиками Гумилевыми": Митей, старшим, — он учился в Морском кадетском корпусе,- и с братом его Колей — гимназистом императорской Николаевской гимназии.

Я с ними была раньше знакома, у нас была общая учительница музыки — Елизавета Михайловна Баженова. Она-то и привела к нам в дом своего любимца Митю и уже немного позже познакомила меня с Колей. Встретив их на улице, мы дальше пошли уже вместе, я с Митей, Аня с Колей, за покупками, и они проводили нас до дому. Аня ничуть не была заинтересована этой встречей, а я тем менее, потому что с Митей мне всегда было скучно; я считала (а было мне тогда уже пятнадцать!) что у него нет никаких достоинств, чтобы быть мною отмеченным..." 18

Тогда 14-летняя Аня Горенко была стройной девушкой с огромными серыми глазами, резко выделявшимися на фоне бледного лица и прямых черных волос. Увидев ее точеный профиль, некрасивый 17-летний юноша понял, что отныне и навсегда эта девочка станет его музой, его Прекрасной Дамой, ради которой он будет жить, писать стихи и совершать подвиги.

Аня была царскосельским старожилом — ее семья жила здесь уже больше десяти лет. Гумилевы же недавно вернулись в Царское Село после восьмилетнего перерыва, и Коля все никак не мог привыкнуть к «новому месту».

Больше всего мальчика огорчало то, что у него совершенно не складывались отношения с одноклассниками. Коля вообще с трудом находил общий язык со сверстниками. Высокий, немного нескладный, слегка косящий глазами, картавый и очень церемонный в обращении, он резко выделялся на фоне прочих семиклассников Царскосельской Императорской Николаевской гимназии.

Поэт и эссеист Николай Оцуп вспоминал о Гумилеве:

«Он так важно и медлительно, как теперь, говорит что-то моему старшему брату Михаилу. Брат и Гумилев были не то в одном классе, не то Гумилев был классом младше. Я моложе брата на 10 лет, значит, мне было тогда лет шесть, а Гумилеву лет пятнадцать. И все же я Гумилева отлично запомнил, потому что более своеобразного лица не видел в Царском Селе ни тогда, ни после. Сильно удлиненная, как будто вытянутая вверх голова, косые глаза, тяжелые медлительные движения, и ко всему очень трудный выговор, — как не запомнить!»

«Он не был красив, — подтверждает в своих мемуарах Валерия Срезневская, — в этот ранний период он был несколько деревянным, высокомерным с виду и очень неуверенным в себе внутри… Роста высокого, худощав, с очень красивыми руками, несколько удлиненным бледным лицом, — я бы сказала, не очень заметной внешности, но не лишенной элегантности. Так, блондин, каких на севере у нас можно часто встретить».

В то время пылкий юноша вовсю старался подражать своему кумиру Оскару Уайльду. Носил цилиндр, завивал волосы и даже слегка подкрашивал губы. Однако, для того чтобы завершить образ трагического, загадочного, слегка надломленного персонажа, Гумилеву не хватало одной детали. Все подобные герои непременно были поглощены роковой страстью, терзались от безответной или запретной любви — в общем, были крайне несчастливы в личной жизни.

На роль прекрасной, но жестокой возлюбленной Аня Горенко подходила идеально. Однако Анна была влюблена в другого. Владимир Голенищев-Кутузов (так же выпускник Николаевской гимнзаии, но 1900 года), а тогда — репетитор из Петербурга — был главным персонажем ее девичьих грез.

Из имеющихся воспоминаний довольно сложно представить себе цельный портрет Гумилева-гимназиста. Большинство мемуаристов отмечали отстраненность Гумилева от гимназической жизни, желание самоутвердиться в поэзии, некоторую неуверенность в себе.

Вдобавок ко всему, Гумилев писал стихи, причем стихи не классические и не героические — он был приверженцем модернистского направления в поэзии. Его сверстники подобного творчества не понимали и не принимали.

Известна полумифическая история, рассказанная , о том, что на именины Ани Горенко он преподнес ей букет роз, который оказался девятым подобным букетом. Задетый за живое, Гумилев тут же отправился в императорский цветник, исхитрился нарвать там роз и через час преподнес их имениннице со словами: «Такого у вас нет. Это цветы императрицы!» 6 .

Зимой 1903—1904 годя Николай и Курт все свободное время отдавали игре в винт. «За одной такой игрой они вздорили, и была решена дуэль на шпагах. Дуэльных шпаг не оказалось, и пришлось воспользоваться учебными рапирами, но т. к. последние снабжены предохранительными пластинками на концах, то наши герои, не задумываясь, вышли па улицу и стали стачивать о камни металлические кружочки». Дуэлянты собрались выяснять отношения в близрасположенном лесу в Вырице, но подоспевший за 5 минут ло отхода поезда брат Николая Дмитрий (его предупредили о ссоре) расстроил поединок, сказав, что их немедленно требует к себе директор. «Дуэль не состоялась, и долго в Царском смеялись, вспоминая рапиры».

Имеется несколько словесных портретов Н. Гумилева той поры, в которых подчеркивается удлиненное лицо, косящие глаза, красивые руки.

«Он не был красив в этот ранний период он был несколько деревянным, высокомерным с виду и очень неуверенним в себе внутри. <...> Рост высокого, худовдав, с очень красивыми руками, несколько удлиненным бледным лицом, я бы сказала, не очень заметной внешности, но не лишенной элегантности» (В.Срезневская); «Некрасивый, но с тщательно сделан¬ным пробором по середине головы, он ходил всегда в мундире, кажстся, па белой подкладке, что считалось среди гимназистов высшим шиком» (Н. Пунин).

Николай ревниво относился к своей внешности, В. Лукницкая (1990) говорит, что Гумилев считал себя некрасивым и мучился от этого. По вечерам он «запирал дверь и, стоя перед зеркалом, гипнотизировал себя, чтобы стать красавцем».

И если письменные свидетельства о гимназическом периоде жизни Николая Гумилева, хоть в небольшом количеств, но сохранились, то до последнего времени считалось, что его визуальных изображений этого периода жизни не сохранилось ни одного. Однако находка и уточнение даты известной фотографии Гумилева (речь о них идет ниже), сделанные К. Финкельштейном (биографом выпускников Николаевской гимназии), надеемся, смогут опровергнуть предыдущее утверждение.

В гимназическом рукописном журнале «Юный Труд» 8 за 1906 /1907 учебный год, среди прозы и поэзии учеников были приведены их рисунки на темы школьной жизни. В 13 номере журнала помещен рисунок, изображающий любующегося собой перед зеркалом гимназиста с усиками, в мундире с высоким стоячим воротником. Карикатура дана без названия и без подписи автора, так что на первый взгляд, может показаться, что на ней представлен собирательный образ безымянного гимназиста.

Но давайте сравним этот рисунок с образом Гумилева, приведенным в рассказе-воспоминании «Поэты царскосельской гимназии» Дм. Кленовского:

«Я стал присматриваться к Гумилеву в гимназии. Но с опаской — ведь он был старше меня на 6 или 7 классов! Поэтому и не разглядел его, как следует… А если что и запомнил, так чист внешнее. Помню, что был он всегда особенно чисто, даже франтовато, одет, В гимназическом журнальчике была на него карикатура: стоял он, прихорашиваясь, перед зеркалом, затянутый в мундирчик, в брюках со штрипками, в лакированных ботинках» .

Все сходится: и франтоватой вид, и зеркало, и брюки со штрипками, и лакированные ботинки. Действительно ли на ней изображен Николай Гумилев?

Здесь можно строить лишь предположения. Возможно, конечно, что гимназист на рисунке является собирательным образом, и Кленовский соединил его с Гумилевым позже, поскольку рассказ—воспоминание был написан им почти через 50 лет после окончания гимназии. Но в процитированной статье память не изменяет автору в приводимом перечне учеников и в изложении событий. Вряд ли он мог написать про Гумилева и карикатуру лишь для «красного словца».

Нельзя не заметить и определенное сходство между образом на рисунке 1907 года и известной фотографией Гумилева в мундире с высоким стоячим воротником: усики, мундир, удлиненная шея, прическа. Принято считать, что этот снимок датирован 1908 -м годом, поскольку он хранится в студенческом деле Гумилева 1908 года. Но это стандартная выпускная визитка, которую выпускники Николаевской гимназии заказывали у царскосельских фотографов, в больших количествах, в последних числах мая или первых числах июня. Ими обменивались при расставании с одноклассниками, но, главное, до 3-х таких фотографий требовалось для подачи документов в университет. В фонде Музея Николаевской гимназии более полусотни подобных фотографий.

Интересное замечание, характеризующее Н. Гумилева—гимназиста, сделала специалист по истории костюма О. А. Хорошилова (внучка Л. Пунина), ознакомившись с фотографией 1906 года и карикатурой. Она сообщила, что на снимке «Николай Гумилев изображен в парадном гимназическом мундире. Мундир абсолютно точно сшит на заказ, при том у хорошего закройщика, понимающего толк в „тонности" (этим словом раньше обозначали все виды шика). Здесь все говорит о том, что его носитель — франт до кончиков пальцев — слишком высокий в сравнении с установленным воротник мундира и еще выше белый воротничек, который акцептирует длину шеи (длинная шея и осиная талия — в те годы были признаками модной красоты не только у женщин, но и у мужчин — особенно в первых гвардейских полках). Поэтому карикатура (обратите внимание на аналогичную длину шеи и то, как она подчеркнута слишком длинным воротником) это на 90% Гумилев. Тем паче, что он изображен в гимназическом мундире».

Главным возражением оппонентов, по поводу карикатуры в журнале может стать вопрос: «Почему карикатура была опубликована в гимназическом журнале, когда Гумилев уже покинул стены учебного заведения?». Но на него может быть найден довольно убедительный ответ. Скорее всего, карикатура была создана ешу во время учебы Гумилева в гимназии, однако ранее опубликовать ее не было возможности, поскольку гимназический журнал начал выходить только осенью 1906 года. А если бы такая возможность и представилась, открыто опубликовать карикатуру па Гумилева, не опасаясь «тяжких последствий», вряд ли бы кто решился.

«Николая Степановича они боялись и никогда не осмелились бы сделать с ним-что-нибудь подобное, как-нибудь задеть. Наоборот, к нему относились < великим уважением и только за глаза иронизировали над любопытной, непонятной им и вызывавшей их и удивление, и страх, и недоброжелательство „заморской штучкой" — Колей Гумилевым» 1 .

А с отьездом Гумилева за границу появилась возможность безнаказанно разместить карикатуру в гимназическом журнале- в июле 1906 года Гумилёв отправляется в свою первую поездку в Париж.

В Париже, в общей сложности, Гумилёв пробыл 19 месяцев, впервые приехав туда в июле 1906 года и пробыв там по апрель 1907 , вновь с июля по октябрь и с ноября 1907 по май 1908 года.

Отвергнутый поэт снова уезжает в Париж, считая, что единственный приемлемый выход из ситуации — самоубийство. Сводить счеты с жизнью поэт отправляется в курортный городок Турвиль. Грязноватая вода Сены показалась Гумилеву неподходящим пристанищем для измученной души влюбленного юноши, а вот море — в самый раз, тем более что Ахматова не раз говорила ему о том, что обожает смотреть на морские волны. Однако его приняли за бродягу, вызвали полицию, и Николай отправился давать объяснения в участок. Свою неудачу Гумилев расценил как знак судьбы и решил попытать счастья в любви еще раз. Николай пишет Ахматовой письмо, где вновь делает ей предложение. И вновь получает отказ.

Во время своих частых путешествий Гумилёв вбирает в душу впечатления имперской мощи и воинской доблести впережку с южной экзотикой, что и определяет изначально его вкусы, его поэтический почерк, начиная с первого сборника стихов «Путь конквистадоров». Не слишком усердный в гимназическом учении (хотя директором его гимназии работает знаменитый поэт Иннокентий Анненский), Гумилёв весьма усерден во внепрограммном «приключенческом» чтении. С трудом и опозданием окончив гимназию, он тотчас уезжает в Париж, где проводит два года, общаясь с французскими поэтами и художниками и пытаясь издавать литературно-художественный журнал «Сириус», весьма далекий, как видно и из названия, от повседневной обыденщины и предназначенный, как видно из издательских разъяснений, исключительно «для изысканного понимания».

В Россию Гумилев приезжает лишь в апреле 1907 года. В первую очередь он отправляется к Анне в Киев, затем к Брюсову в Москву. Лукницкая объясняет этот приезд Гумилева в Россию необходимостью предстать перед призывной комиссией. Но справка о его медицинском освидетельствовании и об освобождении от воинской повинности датируется 30 октября 1907 года.

Из Москвы Гумилев отправился в Березки (пострадавшие от поджогов в 1905 году и вскоре проданные); какое-то время он провел в Петербурге и в Царском. Более подробных свидетельств об этом времени - с конца мая по начало июля 1907 -го - нет. В начале июля он отправился в Севастополь, где проводила лето Анна Горенко. По-видимому, там, на даче Шмидта, произошел очередной разрыв. Анна берет назад данное слово, помолвка расторгается.

Ахматова рассказывала Лукницкому, что

"на даче Шмидта у нее была свинка и лицо ее было до глаз закрыто - чтобы не было видно страшной опухоли… Николай Степанович просил ее открыть лицо, говоря: “Тогда я вас разлюблю!” Анна Андреевна открывала лицо, показывала… “Но он не переставал любить меня! Только говорил: “Вы похожи на Екатерину II”.

Кроме того, известно, что Гумилев сжег свою пьесу “Шут короля Батиньоля”, на которую возлагал большие надежды и которую Анна отказалась слушать. А все же их духовное и интеллектуальное общение продолжается. В частности, Гумилев перед отъездом дарит Анне книгу Папюса. Ахматова рассказывала об этом Лукницкому, но едва ли прочитала оккультное сочинение. Во всяком случае, для ее поэзии это чтение никак не пригодилось.

Из Севастополя, не заезжая в Петербург, кораблем “Олег” молодой поэт отплыл во Францию.

В Париже, в июле 1907 года, в мастерской художника Себастьяна Гуревича происходит знаковая встреча Николая Гумилёва и Елизаветы (Лили) Дмитриевой , которой предстоит сыграть в дальнейшем весьма заметную роль не только в жизни Гумилёва, но и его учителя — И.Ф. Анненского. Лиля Дмитриева — не кто иная, как поэтесса, главный персонаж мистификации "Черубина да Габриак", из-за которой Гумилёв будет стреляться с Максимилианом Волошиным.

30 октября 1907 года Николая Гумилев является в Царскосельское по воинской обязанности присутствие, где был . 28

В ноябре-декабре 1907 года он начинает испытывать нужду в деньгах.

У этих денежных сложностей есть очевидное объяснение: в январе 1908 года Гумилев за свой счет (то есть из тех 100 рублей, что ) издает вторую книгу стихов - “Романтические цветы”. На шмуцтитуле её - посвящение “Анне Андреевне Горенко”.

Рецензия на книгу И.Ф. Анненского была напечатана в “Речи” 15 декабря 1908 года. Накануне газета предложила ему сотрудничество в качестве рецензента. Рецензия на книгу Гумилева была первой, предложенной Анненским газете. Она была самой оригинальной из всех. Анненский, как и другие рецензенты, выделяет “Озеро Чад” и примыкающего к нему “Жирафа”. Анненский в целом достаточно высоко оценивает книгу молодого поэта.

В 1908 году Гумилёв возвращается в Россию сформировавшимся поэтом и критиком. Однако скоро становится очевидно, что он ведет себя совсем не так, как принято в тогдашней поэтической среде, проникнутой декадентской «расслабленностью».

Газета "Царскосельское дело" публикует пасквиль, в котором неоправданно зло подвергается издевкам Н. С. Гумилев и вышедший в Париже его сборник "Романтические цветы". Много лет спустя А. А. Ахматова говорила об этом как о "явной травле со стороны озверелых царскоселов. [...] В этом страшном месте все, что было выше какого-то уровня, подлежало уничтожению. [...] В Н. С. царскоселам все было враждебно больше всего декадентские стихи, затем поездки в Африку, высказывания вроде того, что его любимая героиня не Татьяна и не Лиза, а библейская Ева. Этого ему царскоселы никогда не простили". В журнале "Весы", № 5, опубликована статья "Два салона", подписанная: "Н. Г.". Интересно редакционное примечание: "Редакция помещает это письмо, как любопытное свидетельство о взглядах, разделяемых некоторыми кружками молодежи, но не присоединяется к суждениям автора статьи".

Гумилев покидает Париж не раньше 12 мая 1908 года. Сначала он направился в Севастополь, где находилась Анна Горенко. Здесь состоялось очередное “последнее” объяснение. Анна вновь отказала упорному влюбленному. Они с Гумилевым приняли решение “не встречаться и не переписываться” и вернули друг другу прежние письма и подарки. Анна отказалась вернуть ему подаренную им чадру, сославшись на то, что она “изношена”.

Из Севастополя он отправился в Москву, где вновь встретился с Брюсовым, оттуда - в Царское Село. Казалось, юношеские “годы странствий” подходят к концу. Но Гумилеву предстояло еще одно путешествие - прежде чем начнется не слишком долгий период оседлой жизни.

Гумилев баллотировался в кружок на собрании, состоявшемся у В. И. Кривича в Царском Селе, и был избран. "Петербургская газета" писала об этом: "Дебютировавший на этом вечере молодой поэт Н. Гумилев был избран членом "Вечеров Случевского". Это было последнее заседание в сезоне 1907-1908 гг. В следующем сезоне (май 1908-апрель 1909) поэт был в Кружке шесть раз.

Об участии Гумилёва в кружке, носившем название , упоминает В. Н. Княжнин (Ивойлов) в своей книге «Александр Александрович Блок»: «…даже такой, по существу, поэтически консервативный кружок поэтов и поэтесс, как «Вечера Случевского», к 1909 г. насчитывал в числе своих членов по крайней мере 10 модернистов (10% всего опубликованного числа членов кружка)».

10 июля 1908 года Николай Гумилёв подает документы в С.-Петербургский университет, оплатив 25 рублей за осенний семестр. 30

Уже в июле Гумилев пишет Брюсову о своем намерении отправиться осенью “в Абиссинию”. В Царском Селе Гумилев лишь ненадолго появляется в августе - за эти две-три недели он успевает (нарушив принятое, казалось бы, в Севастополе взаимное решение) мимолетно встретиться с приехавшей сюда Анной Горенко. Видимо, любовь, обида, уязвленное самолюбие продолжали мучить его.

"…Очень и очень сожалею, что не могу воспользоваться Вашим любезным приглашением, но я уезжаю как раз сегодня вечером. Ехать я думаю в Грецию, сначала в Афины, потом по разным островам. Оттуда в Сицилию, Италию и через Швейцарию в Царское Село. Вернусь приблизительно в декабре."

Таким образом, покидая Петербург, поэт сам не знал, куда направляется - то ли в Швейцарию, то ли в Абиссинию. Денег при этом с собой у него было очень мало - очередное “паломничество Чайльд-Гарольда” совершалось вопреки воле отца. Скорее всего, Гумилев потратил на него гонорары из “Речи”.

7 сентября Гумилев приезжает в Киев, где проводит два дня. 9 сентября он выезжает в Одессу, откуда 10-го на пароходе Русского пароходного общества через Синоп, Бургос, Константинополь, Салоники отбывает в Александрию. В Египет он прибыл 1 октября и провел там пять дней. В дальнейших поисках экзотики он поехал (3 октября) в главный город страны, резиденцию хедива (вице-короля) - в Каир. Но тут у него совершенно неожиданно кончаются деньги. Каким-то образом добирается он до Александрии, Наконец он занимает деньги у ростовщика, покупает билет на пароход (6 октября) и возвращается, согласно Лукницкому, тем же путем - через Одессу и Киев.

Желание съездить в Африку, очевидно, возникло у Гумилёва достаточно давно. Всеволод Рождественский, говорил, что Абиссиния возбуждала необыкновенное любопытство царскосельских гимназистов. Как и Анна Ахматова, он считал, что в Царском Селе служили или во всяком случае бывали офицеры и казаки из конвоя, сопровождавшего первую российскую дипломатическую миссию. А юный Гумилев, по словам Рождественского, очень любил расспрашивать военных.

В Царском Селе Гумилев поселяется с родителями - поначалу на затем (с 1909 года) - на .

В доме Белозеровых Гумилёвы познакомились с соседями - семьёй художников - , видного книжного графика и сценографа, и его супругой О.Л. Делла-Вос-Кардовской. Гумилевы и Кардовские продолжали общаться и после переезда на Бульварную. О. Делла-Вос-Кардовская написала в ноябре 1908-го , привлеченная не столько его поэтическим даром, сколько “какой-то своеобразной остротой в характере лица”. Удивительно, что общепризнанно некрасивая внешность Гумилева становилась предметом интереса стольких художников - в течение всей его жизни.

Продолжаются и другие царскосельские знакомства. По приезде в Россию в 1908 году Гумилёв возобновляет общение с , представитель которой — , закончил Николаевскую гимназию на 3 года позже Гумилева, в 1909 году. Родителя Льва Аренса были связаны личной дружбой с родителями Н.Гумилева. А сёстры Аренс были украшением своеобразного салона, образовавшегося в , где жила семья Аренсов. Наиболее яркой личностью из сестёр была "тихая и прелестная, как ангел" , поэтесса и переводчица, впоследствии член Петроградского филиала Союза поэтов. Николай Гумилёв состоял с ней в переписке и посвятил ей одно из своих стихотворений. Николай подарил Вере свою первую книгу стихов "Путь конквистадора" с дарственной надписью. Две других сестры — Зоя и Лидия, были влюблены в Гумилёва, но бурный и кратковременный роман у поэта случился с Лидией, из-за чего она поссорилась с родными и ушла из семьи. Она прожила долгую и насыщенную событиями жизнь и оставила интересные воспоминания.

Увлечение Гумилёва Верой Аренс было более серьезным, но, по-видимому, их сближению помешал параллельный роман с Лидией. И планировавшееся, но не состоявшееся путешествие в Еврропу Гумилева с Верой Аренс, в итоге, стало его следующим путешествием в Африку.

Хотя, по воспоминаниям Черновой Е.Б., племянник Николая гумилева Коля Сверчков был «вне литературы», он верил в поэтический дар Николая и поддерживал его литературные начинания. В 1909 году он исполнял обязанности секретаря редакции литературного журнала «Остров», издававшегося А.Толстым и Н. Гумилевым. Алексей Толстой вспомнил, что «в то время в Гумилева по-настоящему верил только его младший брат — гимназист пятого класса, да, может быть, говорящий попугай в большой клетке в столовой». Тот факт, что А.Толстой запомнил «Колю маленького»» как брата, а не племянника Н. Гумилева, говорит о том, что между ними были, действительно, дружеские, братские отношения.

На вернисаже "Салон 1909 года" в Петербурге Гумилев знакомится с С. К. Маковским. Итогом этого знакомства стало создание журнала "Аполлон".

Н. С. Гумилев и А. Н. Толстой нанесли визит М. А. Кузмину.

Начало 1909 г. Знакомство с , А. А. Зноско-Боровским, П. П. Потемкиным, Г. И. Чулковым, В. А. Пястом и другими писателями и художниками. Ранняя весна 1909 г. Знакомство с О. Мандельштамом.

Гумилев познакомился с Комаровским у Делла-Вос-Кардовской, позируя ей для портрета. Впоследствии они неоднократно бывали друг у друга. Тем не менее Комаровский всегда старался как-нибудь поддеть Гумилева и иронизировал над его менторским тоном. Дружба эта, впрочем, всегда была довольно странной.

В марте 1909 года снова встретились Николай Гумилёв и поэтесса Елизавета Дмитриевна, они встретились на лекции в Академии художеств. С этой встречи начинается новый этап в жизни Н. Гумилёва. Еще раньше Дмитриева знакомится с Волошиным. Когда в середине марта 1909 года Волошин возвращается из Парижа и ненадолго останавливается в петербурге перед отъездом в свой Коктебель. Он встречается с Дмитриевой, и одновременно развивается её роман с Гумилёвым.

У Гумилева на ул. Бульварной, в доме Георгиевского, состоялась встреча писателей и художников, которых он представил И. Ф. Анненскому.

В мае Е.Дмитриева предложила Гумилеву поехать в Коктебель, в гости к Волошину, что они и сделали. В эту поездку Гумилев пишет свои знаменитые "Капитаны", которые произвели огромное впечатление на читателей, в том числе и на И.Ф. Анненского. Здесь же в Коктебеле происходит охлаждение Гумилёва к Дмитриевой, что станет роковым обстоятельством- она загорелась столкнуть между собой Гумилёва и Волошина и позднее ей это удалось — дело закончится дуэлью.

В мае 1909 года выходит из печати новый журнал Гумилёва "Остров", который прекратит свое существование после 2 номера из-за отсутствия мецената.

В конце лета 1909 года в Петербурге создается новый литератуный журнал "Аполлон". Редактором значился сын известного художника С.К. маковский, но признанным руководителем и душой журнала в скором времени стал, конечно, Николай Гумилёв. То ли в конце августа, то ли в начале сентября (у разных мемуаристов приводятся разные данные) С. маковский получил по почте письмо, подписанное буквой "Ч". Так началась одна из самых громких литературных мистификацией под названием "Черубина де Габриак", в которую будут вовлечены и Маковский, и М. Волошин, и, конечно, Е. Дмитриева. И даже косвенно от этой истории пострадает И.Ф. Анненский.

26 августа 1909 года Гумилёв подает прошение о переведе его на историко-филологический факультет СПбИУ. 31 Слушал лекции осенне-весеннего курса. 23

В газете "Царскосельское Дело" за подписью Д. В. О-е опубликована пародийная пьеса в стихах "Остов" — в связи с неудачей, постигшей Н. С. Гумилева и А. Н. Толстого при издании журнала "Остров", второй номер которого не был выкуплен из типографии, а деньги были возвращены подписчикам.

По приезде из Крыма Гумилев, совершенно не вспоминая Е. Дмитриеву, встречается с молодой художницей Н. Войтинской, которая нарисовала самый лучший его графический портрет, помещенный во 2 номере журнала "Аполлон"

Н. Гумилёв, 1909. Литография Н.Войтинской 16

В ноябре Н.Гумилёв приезжал в г. в Киев к Анне Ахматовой, там он вновь сделал ей предложение "и на этот раз удивительно легко получил согласие Анны Андреевны стать его женой. <…>"

Популярность Черубины де Габриак росла. Во втором номере "Аполлона" 15 ноября появилось сразу два её стихотворения. Но тут подстерегал страшный удар одного из авторов журнала, никого иного, как учителя Гумилева И.Ф. Анненского! Для того, чтобы освободить больше места для стихов Черубины, С.Маковский изъял стихи Анненского из набора… Вскоре он написал своё последнее стихотворение: "Пусть травы сменятся над капищем волненья..", ..

Волошин дал публично Гумилеву пощечину, который вызывает его на дуэль. При этом присутствовал И.Ф. Анненский и произнес: «Да, я убедился в том, что Достоевский прав: звук пощечины, действительно, мокрый».

Состоялась дуэль Н. Гумилёва и М. Волошина. Газета "Столичная молва", отозвалась на происшествие:

"Дуэль литераторов
Во вчерашнем № «Ст. Молвы» сообщалось об инциденте между литераторами Максимилианом Волошиным и Гумилевым и о возможности между ними дуэли. Дуэль состоялась сегодня утром. Место поединка то же, где встречались и гр. Уваров с А.Гучковым. Рыхлый выше колен снег сильно стеснял дуэлянтов, и без того не блестяще владеющих оружием - гладкоствольными пистолетами без мушки. В числе секундантов - гр. Ал. Толстой и художник Шервашидзе. Распоряжался дуэлью гр. Толстой. По его команде противники нажали курки. Каждый целил в упор в противника. Оба не рассчитали отдачи, и дуэль обошлась благополучно: пули прожужжали мимо. Дуэлянты холодно пождали друг другу руки, но мирные отношения не наладились. Причины дуэли - романического характера; оскорбленным в этом инциденте является Волошин."

А через несколько дней (максимум пару недель) состоялось публичное разоблачение мистификации "Черубины де Габриак".

В Царском Селе состоялась прощальная вечеринка, а 26 ноября Гумилев выезжает в Киев вместе с Потемкиным, Толстым и Куприным.Здесь, в Киеве неожиданно происходит то, чего так долго добивался Гумилев.На вечер "Острова Искусств" пришли Андрей и Анна Горенко, семья которых тогда жила в Киеве. Гумилев пригласил Анну выпить чашку кофе в гостинице "Европейская", в очередной раз сдела ей предложение… И немедленно получил согласие. Так круто и неожиданно еще раз изменилась его судьба. Между тем в Киеве он был лишь проездом.

Через год, на этот раз, газета "Русское слово" 13 (26) октября 1910 года, в рубрике "ПЕТЕРБУРГ (По телефону от наших корреспондентов)" писала о суде над дуэлянтами:

"Дело литераторов-дуэлянтов
В окружным судом рассматривалось сегодня дело поэта Гумилева и беллетриста М.Волошина. Первый обвинялся в вызове на дуэль, второй - в принятии вызова. В разговоре с г. М.Волошиным г. Гумилев оскорбительно отозвался об одной отсутствовавшей поэтессе. Г. Волошин возмутился и нанес г. Гумилеву удар по лицу. Последний вызвал обидчика на дуэль, которая и состоялась в ноябре прошлого года за Петербургом, в Новой Деревне. Секундантами были: со стороны г. Гумилева - гг. и М.Кузмин, а со стороны г. М.Волошина - и князь Шервашидзе.
По команде секундантов, дуэлянты подняли пистолеты и выстрелили, но дуэль обошлась без пролития крови. Пистолет г. Волошина дал осечку, а г. Гумилев не то промахнулся, не то выстрелил в воздух. Свидетели-секунданты точно не могут этого установить.
Окружной суд приговорил обоих дуэлянтов к домашнему аресту: г. Гумилева на семь дней, а г. Волошина на один день
."

Но это будет через год, а 30 ноября умер И. Ф. Анненский, один из учителей Гумилева в поэзии, директор гимназии, в которой он учился.

Состоялись похороны И. Ф. Анненского на Казанском кладбище Царского Села, но Гумилев в это время уже был далеко от Царского Села — 30 ноября, в день смерти Анненского, Гумилев сел на поезд и отправился в Одессу, начиналось его новое африканское путешествие...

Обратно в Россию Гумилев вернулся 7 (ст.ст.) января 1910 года. Заехал в Киев, чтобы встретиться с Анной, и 5 (ст.ст.) февраля приехал домой. Встреча его с родными была омрачена: на следующий день после приезда сына Степан Яковлевич Гумилёв, отец поэта, скончался. Его похоронили на .

5 апреля Гумилев подает прошение Ректору университета о разрешении на брак с Анной Горенко, 34 а до получения такового оформляет 14 апреля отпуск для свадебного путешествия за границу 26 и уезжает в Киев.

Прошение Н.Гумилёва на разрешение брака с А. Горенко, 1910 34

25 апреля (ст.ст.) 1910 года студент СПб университета Н.С. Гумилёв обвенчался с потомственой дворянкой Анной Андреевной Горенко в Никольской церкви с. Никольская Слободка Остерского уезда Черниговской губернии. 27 НИКТО из родственников жениха не явился на венчание, в семье Гумилевых считали, что этот брак продержится недолго. Даже перед венчанием с Гумилевым Анна Горенко, ставшая невестой, не расставалась с фото своего любимого : «Он здесь со мной… Я могу его видеть - это так безумно хорошо… Я не смогу оторвать от него душу мою. Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделенной любви!.. Но Гумилев - моя судьба, и я покорно отдаюсь ей…»..

Женитьба на Анне Горенко, принявшей фамилию мужа и ставшей Анной Гумилёвой, так и не стала победой для Николая Гумилева. Как выразилась В. Срезневская, у нее была своя собственная сложная «жизнь сердца», в которой мужу отводилось более чем скромное место. Да и для Гумилёва оказалось совсем не просто совместить в сознании образ Прекрасной Дамы — объекта для поклонения — с образом жены и матери.

До конца апреля Гумилёвы жили в Киеве, а 1 мая 1910 года отправились в свадебное путешествие в Париж. Николай как мог старался развлечь свою жену, водил её в музеи, рестораны, на богемные встречи. Но все его усилия были напрасными. Идилия свадебного путешествия оборвалась, когда Анна Гумилёва повстречалась с Амадео Модильяни. Гумилев и Модильяни сразу не понравились друг другу - сдержанный и непьющий Гумилев и "пьяное чудовище", боегмный ловелас, непропускающий ни одной симпатичной гризетки, Модильяни. Но, вероятно именно этот констраст с нелюбимым мужем и привлёк Ахматову к Модильяни.

Модильяни сразу влюбился в красивую молодую русскую поэтессу. Она его поразила необычной внешностью, тем, что писала стихи и свойством ясновидения. Можно с уверенностью сказать, что это всё очень не понравилось Гумилёву. После этой поездки он охладел к так ранее любимому им Парижу, да и отношения с Анной ухудшились. Обратно из Парижа Гумилёвы ехали втроём с .

В конце весты 1910 года Николай был отчислен из университета, за невнесение платы за учение. 23

По приезду в Россию Гумилев много работает, а в конце сентября, всего через полгода после женитьбы, Николай Гумилев вновь отправился в Абиссинию. Тихий дом стал ему тесен. Жажда романтики, путешествий по далекой Африке оказались еще более сильной страстью. Анна Андреевна очень не хотела, чтобы он уезжал, но он надеялся, что новое путешествие поможет ему как-то пережить первое крушение своих надежд на простое семейное счастье. А сердце плакало нежностью…

В конце марта 1911 года Гумилев приезжает из Африки больным африканской лихорадкой, которая еще долго будет его мучить. В перерывах между приступами лихорадки он появляется в редакции "Аполлона" и на "Башне" Вяч. иванова, пишет новые стихи. Он продолжает формировать поэтические вкусы стихи, хотя она никогда этого особенно не признавала.

В середине мая 1911 года Ахматова уезжает в Париж, чтобы встретится с Модильяни. Гумилев по-прежнему верит ей, и думает, что отношения Анны с художником чисто платонические. Поэтому, проводив жену, он уезжает в свое имение в Слепнево. Туда же приезжает по возвращению из Парижа и Анна. Она попадает в шумную и веселую компанию молодых людей, заводилой которых стал за месяц своего отдыха там Николай Гумилев. У Ахматовой еще "позади пылает Париж" с Модильяни, местная публика её не принимает.

Впервые после женитьбы Гумилев заводит серьезный роман. Легкие увлечения случались у Гумилева и раньше, но в 1911 году Гумилев влюбился по-настоящему. Предметом его любви стала юная и хрупкая .

Чувство вспыхивает быстро, и оно не остается без ответа. Однако и эта любовь носит оттенок трагедии — Маша смертельно больна туберкулезом, и Гумилев опять входит в образ безнадежно влюбленного. Здоровье Машеньки быстро ухудшалось, и вскоре после начала их романа с Гумилевым Кузьмина-Караваева умерла.

Правда, ее смерть не вернула Ахматовой былого обожания мужа. Гумилёв начинает разочаровываться в жене.

Гумилёв — уникальный пример, когда человек готов практически служить идеалу и в этом деле воинствует. Верность его однажды принятым воззрениям и обязательствам неукоснительна. Крещенный в православии, он и среди скептических интеллигентов его круга, и впоследствии среди крутых большевиков продолжает при виде каждой церкви осенять себя знамением, хотя, по ядовитой характеристике Ходасевича, «не подозревает, что такое религия». Присягнувший царю, он и при Советской власти остается монархистом, причем он не скрывает этого ни от простодушных пролеткультовцев, которым читает лекции, ни от чекистских следователей, которые его допрашивают; он даже в подсоветской печати ухитряется написать о своем «контакте» с абиссинским негусом:

Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.

При этом он в сущности никаких личных чувств не питает ни к Николаю II, ни вообще к Романовым — скорее уж — к императрице, которая была шефом его полка и в 1914 году вручала ему, отличившемуся на фронте, Георгиевский крест.

Верность Прекрасной Даме? Да, но не та, что у Блока: это не просто образный ход, но офицерский долг чести, подкрепляемый поступками. Романтический принцип, странно спроецированный в жизнь.

По отзывам мемуаристов, Гумилёв на всю жизнь остается то ли тринадцатилетним мальчиком, играющим в индейцев, то ли шестнадцатилетним гимназистом, играющим в рыцаря.

Ему мало написать:

А ушедший в ночные пещеры
Или к заводям тихой реки
Повстречает свирепой пантеры
Наводящие ужас зрачки, —

— он должен лично привезти чучело этой пантеры в Петербург, а для этого поехать в Африку и лично застрелить ее на охоте. В 1914 году он не просто пишет о пулях, он сам стоит на бруствере под пулями. Он гордится званием прапорщика больше, чем званием писателя.

Он не только описывает реальность — он ею живет, ее строит, включается в нее безоговорочно.

Что это за реальность?

Его учитель Иннокентий Анненский ставит его первым стихам такую оценку: «Маскарадный экзотизм». В стихах действуют: Оссиан. Летучий Голландец. Помпей у пиратов. «Мореплаватель Павзаний с берегов далеких Нила»… Античная когорта: Цезарь, Август, Ганнибал… Воины Агамемнона. «Мадонны и Киприды»… Большой гимназический набор. Плюс внеклассное чтение:

Ганнон Карфагенянин, князь Сенегальский,
Синдбад-Мореход и летучий Улисс.

Первоначально все это и впрямь укладывается в круг чтения мечтательного гимназиста, — но экзотические горизонты завораживают Гумилёва и в зрелости: «сумасшедшие своды Валлгаллы», таинственный Занзибар, фантастический «брат Алжира, Тунис»… Плач о Леванте, плач об Индии, плач о Персии, плач о черной Африке… «Царскосельский Киплинг» — называли Гумилёва.

В четко очерченном, голографически рельефном театре Гумилёвской лирики заметна внешняя скудость русской темы. И это при том, что тот же Иннокентий Анненский чутко улавливает за экзотическим маскарадом — «стихийно-русское искание муки», а мука эта — от невозможности связать искомую идеальную гармонию — с реальной русской жизнью. Георгий Адамович свидетельствует: «О России он думал постоянно». В стихе России нет. Это отсутствие, быстро замеченное современниками, заставляет их приписать Гумилёва скорее к «французской», чем к «славянской» почве, что, впрочем, для 1900-х и 1910-х годов отнюдь не звучит разоблачением, а напротив, как бы и комплиментом: знаком признания «европейского уровня» стиха.

В таком отрешенно-всесветном духе выдержаны дореволюционные лирические сборники Гумилёва: «Путь конквистадоров» (1905), «Романтические цветы» (1908), «Жемчуга» (1910), «Чужое небо» (1912), «Колчан» (1915) — эти книги Гумилёв издает в Санкт-Петербурге, в Париже и вновь в Санкт-Петербурге в паузах между поездками в Египет, Абиссинию и Сомали с целью изучения быта африканских племен (собранные коллекции Гумилёв передает Музею антропологии и этнографии).

Одна из картин неизвестных абиссинских художников, привезённых Гумилёвым из Африки

Однако, хотя в стихах Гумилёва много Африки и мало России, — русская боль чувствуется. Русь возникает как знак обреченности романтического идеала, как символ покорности обстоятельствам. Это глушь, грусть, отречение от жизни. Это мир, последовательно противостоящий всему, что Гумилёв признает и проповедует.

В излюбленном его мире царит солнце — ослепительное и всепоглощающее. С первого опубликованного стиха до пистолетной вспышки последнего мгновенья огненным столпом проходит через тексты «свет беспощадный, свет слепой…». Гумилёвское солнце первоначально загорается от рассыпанных искр Константина Бальмонта, которым юный Гумилёв увлечен.

У самого Гумилёва солнце не столько греет, светит и радует, сколько прожигает мир насквозь: «Костер», «Огненный столп» — названия его книг; пожар, запекшиеся губы, рубины, жаркая кровь — сквозные мотивы. Солнце сверкает, играет, испепеляет. Мир в лучах солнца «сыплется», бликует, дробится; он живет отсветами; он у Гумилёва — розовый, или, точнее, «розоватый», тянущийся к солнцу и сжигаемый солнцем. Вот пример этого взрыва красок и чувств из классического стихотворения «Капитаны»:

… И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет…

Тут не просто собирательный образ первопроходца, где слились фигуры Гонзальво и Кука, Лаперуза, Васко да Гама и Колумба, — это образ мироздания, бунтующего и рассыпающегося под ударами Рока.

Огненную запаленность мироздания Гумилёв противопоставляет поэтике Александра Блока и символистов. На поверхности литературной борьбы это неприятие осознается сторонниками Гумилёва как бунт четкости против расплывчатости. Символизм в их понимании — это когда некто некогда говорит нечто о ничем… А надо давать ясные имена вещам, как это делал первый человек Адам. Термин «адамизм», выдвинутый Гумилёвым, не принят — принят придуманный про запас сподвижником Гумилёва Сергеем Городецким термин «акмеизм» — от греческого слова «акме» — высшая, цветущая форма чего-либо. Вдохновителем и вождем направления остается тем не менее Гумилёв.

Ольга и Орест Высотские

Встреча с Гумилевым в «Бродячей собаке» перевернула всю жизнь Ольги Высотской. Стоит напомнить, что в это время уже наметилась серьезная трещина в отношениях между Гумилевым и Ахматовой. Поэт искал новых впечатлений. И нашел их в лице Ольги Высотской. Роман их длился не сказать чтобы долго. Но закончился он рождением сына Ореста.

Июль. Поэт Павел Лукницкий записал воспоминание Ахматовой: «Когда НС уехал в Африку в 13 году, мать НС как-то попросила АА разобрать ящик письменного стола. АА, перебирая бумаги, нашла письма одной из его возлюбленных (О. Высотской — прим. сост.). Это было для нее неожиданностью: она в первый раз узнала. АА за полгода не написала в Африку НС ни одного письма». Когдав сентябре Гумилев вернулся из Африки, АА царственным жестом передала письма ему. Он смущенно улыбался. Очень смущенно».

К началу 1914 года брак с Ахматовой стал по существу формальным: супруги “предоставили друг другу свободу”. Как пишет Срезневская, “у них не было каких-либо поводов к разлуке или разрыву отношений, но и очень тесного общения вне поэзии… тоже не было”.

В 1913 году в статье «Наследие символизма и акмеизм» он объявляет, что символизм закончил свой «круг развития». Пришедший ему на смену акмеизм призван очистить поэзию от «мистики» и «туманности», он должен вернуть слову точное предметное значение, а стиху — «равновесие всех элементов».

Помимо стихов, в которых реализуется эта программа, Гумилёв разрабатывает ее в критических статьях — он публикует их непрерывно с 1909 года; до 1917 года он ведет в журнале «Аполлон» постоянную рубрику «Письма о русской поэзии», где откликается на все сколько-нибудь заметные поэтические события того времени.

1923. Гумилёв Н. Письма о русской поэзии. Петроград, 1923 г. Фонд МНГ 17

Собранные после его смерти и изданные в 1923 году, эти статьи представляют собой свод художественных принципов, во многом подкрепивший претензии акмеизма на место в истории русской лирики: акмеизм остается в истории как одно из ярчайших направлений поэзии Серебряного века, противостоящее и символизму с его мистическими туманами, и футуризму с его утопическими проектами. Однако живое и перспективное развитие поэзии определяется не деятельностью тех или иных «цехов», а судьбой великих поэтов, втянутых в эти «цеха». В акмеизме это: Гумилёв, Ахматова, Мандельштам; в футуризме: Хлебников, Пастернак, Маяковский; в символизме — Блок, внутренней полемикой с которым во многом определяется путь Гумилёва.

В начале Первой мировой войны Николай Степанович Гумилев записался добровольцем в кавалерию

В январе 1915 года Гумилев снова приезжает в Петроград. Здесь он встречает Мандельштама (вернувшегося из Варшавы, где тот безуспешно пытался определиться в армию санитаром) и других своих друзей-поэтов. Отношение к нему резко (хотя и ненадолго) меняется. Теперь он — герой, гордость петербургского поэтического мира, человек-легенда. 27 января в “Бродячей собаке" состоялся “вечер поэтов при участии Н. Гумилева (стихотворения о войне и пр.)". Так и было сказано в афише: “вечер при участии Гумилева", хотя среди других участников были Ахматова, Кузмин, Городецкий, Мандельштам и популярнейшие “сатириконцы” — Потемкин и Тэффи. На следующий день в гостях у Лозинского Ахматова впервые прочитала друзьям (Шилейко, Недоброво, Чудовскому) поэму “У самого моря”. Гумилев наверняка уже знал ее (и Недоброво тоже — в эту зиму он был одним из самых близких к Ахматовой людей): поэма была написана несколькими месяцами раньше.

В начале февраля Гумилев снова в армии.

5 марта 1915 года Николай Гумилёв отчислен из числа студентов С.-Петербургского университета, как невнесший плату за осенний семестр 1914 года. А, 14 декабря 1915 года, младший офицер Николай Гумилёв просит Канцелярию университета выслать его аттестат для снятии с него копии и представлении копии в канцелярию его полка. 32

Газета "Утро России" от 13 (н.с.т.26) февраля 1916 года писала о новом литературном клубе, куда вошел и Гумилёв:

"В Петрограде открылось новое общество клуба деятелей литературы — «Медный всадник».
Целью этого общества является объединение деятелей литературы, музыки и живописи на почве изучения древне-русского творчества.
В правлении состоят: проф. К. И. Арабажин, (председатель), Юрий Слезкин (вице-председатель), Н. Гумилев (казначей), Борис Садовский (секретарь), Сергей Ауслендер, Сергей Городецкий и С. С. Прокофьев.
По единогласному решению всех действительных членов общества избраны почетными членами: четными членами: К. Бальмонт, А. Блок, Вячеслав Иванов, А. Куприн в Федор Сологуб. Общество предполагает издавать альманах «Медный всадник» и «Бюллетень литературы и искусства». О-во предполагает завести живую связь с Москвой и местными деятелями литературы."

Месяц спустя, 28 марта 1916 года, после полугода обучения, Николай Гумилев был произведен в первый офицерский чин. Весной 1916 года Гумилев провел в “славном полку" меньше месяца… Уже 6 мая он вновь тяжело простудился, заболел бронхитом и был отправлен в Петроград. Если полутора годами раньше Гумилев мучительно переживал невозможность исполнять свой долг на фронте, то теперь его отношение к войне, кажется, изменилось. Она затянулась — и все меньше походила на тот кровавый карнавал, который видел в ней Гумилев поначалу. На фронт он больше не рвется; с другой стороны, теперь его никто от военной службы уже и не освобождает: армия страдает от недостатка людей. Пришло время "жарить соловьев" — вот уже и “ратник второго разряда Блок” призван и направлен десятником на рытье окопов.

Тем временем Гумилева, по иронии судьбы, направляют в Царское Село, в лазарет, расположенный в служебных корпусах Большого дворца. Царскосельские лазареты, которыми заведовала , относились к . В другом лазарете, расположенном в , с марта 1916-го периодически жил Есенин, служивший санитаром Царскосельского санитарного поезда. С Есениным Гумилев познакомился несколько раньше, 25 декабря 1915 г.

Ахматова вместе с сыном и Анной Ивановной 14 мая уехала в Слепнево. Но в Петербурге у Гумилева были многочисленные подруги — одиноким он себя не чувствовал. С Тумповской отношения уже разлаживались. Как раз в момент, когда он лежал в госпитале, Маргарита прислала ему “разрывное" письмо. Еще в марте 1916 года Гумилев познакомился с Ларисой Рейснер и начал ухаживать за ней — причем зачастую делал это в присутствии Тумповской. “На литературных вечерах… уходил под руку то со мной, то с ней". Так начался литературнейший из литературных романов Гумилева.

6-10 августа он получил отпуск и вновь приезжал в Царское Село. Потом еще полтора месяца участвовал в позиционных боях и в медленном отступлении.

В августе, во время побывки дома, Гумилев с Ахматовой посетили организованный Сологубом вечер в пользу ссыльных социал-демократов. Гумилев, который был в военной форме, счел для себя неудобным выступать на политически окрашенном вечере, но Ахматова прочитала несколько стихотворений, оказав, таким образом, посильную материальную помощь как раз находившемуся в Туруханске И. В. Сталину- Джугашвили.

22 августа он, как заслуженный и дважды награжденный унтер-офицер, был отправлен в Петроград в школу прапорщиков при Николаевском кавалеристском училище (Лермонтовский проспект, 54) для сдачи экзамена на звание корнета. 29 Его адрес на свидетельстве указан на Литейном пр., д.31, кв.4. С началом войны было создано множество таких школ, наскоро готовящих офицерские кадры для действующей армии из боевых унтер-офицеров, имеющих высшее образование. Жить ему разрешалось дома, в Царском Селе. Дом на Малой улице изменился: комнаты, которые прежде занимали Гумилев и Ахматова, были сданы дальней родственнице хозяйки; теперь Ахматова поселилась в бывшем кабинете мужа. Сам Гумилев занял небольшую комнатку на втором этаже. Супруги жили в одном доме, но порознь, не мешая друг другу.

В этих, казалось бы, благоприятных условиях Гумилев осенью, по приезде в Петербург, возобновляет активную литературную работу. Время от времени он собирает у себя в Царском Селе поэтов и филологов — Мандельштама, Лозинского, Шилейко и Жоржиков, Михаила Струве. Он вновь руководит литературным отделом “Аполлона", и уже начиная с декабря там появляются новые “Письма о русской поэзии".

Гумилева революционная эйфория первых дней, кажется, миновала совсем. Его немногочисленные “гражданские" стихи 1917 года тревожны и трезвы. Видимо, Ахматова, многократно подчеркивавшая, что Гумилев “ничего не понимал" в политике, была права лишь отчасти. Вероятно, в сознании Гумилева (как в сознании многих поэтов) причудливо сочетались крайняя политическая наивность — и точное ощущение глубинной сути происходящего. Во всяком случае, дело не в “монархизме” поэта — до лета 1918-го он никаких монархических взглядов и симпатий не высказывал.

Впрочем, в революционной России прожил он в этот год совсем недолго.

8 марта старого стиля Гумилев снова в Петрограде. В тот же день поэт опять заболел и был помещен в лазарет, где начал писать “Подделывателей”, изящную и вполне “постмодернистскую" повесть. Можно увидеть здесь пародию на сюжеты Кузмина и Андрея белого — и перекличку с тогда же (и вполне всерьез) написанным “Мужиком". Во всяком случае, это был способ сохранить дистанцию по отношению к происходящему — а значит, и трезвую голову.

Выписавшись оттуда через неделю, Гумилев посещает одно из собраний ненадолго возрожденного Цеха поэтов. Живет он не у себя в Царском, а в Петербурге — сперва у Лозинского, а потом — в меблированных комнатах “Ира" (Николаевская улица, дом 2). С Ахматовой, живущей у Срезневских, он встречается лишь эпизодически.

Гумилев не случайно задержался в столице. Как раз в это время решалась его судьба. Каким-то образом ему удается попасть в Русский корпус, направляющийся в Салоники, в Грецию. Е. Е. Степанов указывает, что в этом ему оказал содействие М. Струве, “служивший при штабе". Согласно же Лукницкой, Струве помог Гумилеву в другом: Гумилев получил место военного корреспондента газеты “Русская воля", с довольно большим (800 франков в месяц) окладом!).

По возвращении в Россию Николай Гумилев сразу же устраивается на работу в Репертуарную секцию при Театральном отделе Наркомпроса. В том же году издана пьеса «Отравленная туника», написанная им в Париже.

Служба в ЛОндоне, Борис Анреп.

В марте 1918-го решение принято. Гумилев больше не собирается ждать “переворота" и становиться эмигрантом. В конце концов, Совет народных комиссаров и Временное правительство, Ленин и Керенский из прекрасного далека, да еще для такого политически эксцентричного человека, как он, отличались, вероятно, мало. Конечно, Брестский мир должен был Гумилева шокировать, но не настолько, чтобы помешать возвращению на родину.

Видимо, некоторое время ушло на улаживание формальностей. Дипломатические отношения с Советской Россией еще сохранялись. В начале апреля Гумилев покидает Великобританию и на английском транспортном судне уплывает в Мурманск. Перед отъездом Анреп передал Гумилеву два подарка для Ахматовой — монету Александра Македонского и материю на платье.

Гумилев и Ахматова официально разводятся, после чего оба сразу же снова создают семьи — Гумилев с , а Ахматова выходит замуж за ассириолога Шилейко. “Зачем ты все это придумала?" Расстающиеся супруги отправляются в Бежецк, видятся с сыном. Сидя на холме, они мирно беседуют, и Гумилев говорит: "Знаешь, Аня, чувствую, что я останусь в памяти людей, что буду жить всегда". Ахматова надписывает вышедшую в 1917 году "Белую стаю": "Дорогому другу Н. Гумилеву". Отношения переходят в другое качество...

Увы, “дружбы" все-таки не получилось. В 1918-1919 годы Гумилев довольно часто бывал у Ахматовой и Шилейко. Ахматова тоже заходила к Гумилеву, встречались они и у Срезневских… Но с середины 1919-го общение почти сошло на нет.

Получив развод Гумилев стремительно женится на . С одной стороны он хотел противопоставить свой брак Ахматовскому. Но было и другое, ен менее важное обстоятельство — была беременна. Свадьба Гумилева и состоялась весной 1918 года. Гумилёв со своей Асенькой, как он её называл, и сыном Лёвой от брака с Ахматовой, стал жить на Преображенской улице № 5.

К этому же времени относится довольно злая эпиграмма Георгия Иванова:

Оцуп, Оцуп, где ты был?
Я поэму сочинил,
Съездил в Витебск, в Могилев,
Пусть похвалит Гумилев.
Так уж мной заведено:
То поэма, то пшено,
То свинина, то рассказ,
Съезжу я еще не раз.

Гумилёв реального мира не знает изначально, он знает только его романтические идеальные контуры. Он бредит формой, потому что не видит содержательной воплощенности мира. А не видит именно потому, что ждет от мира слишком идеальной полноты, слишком «знакомой». Хочет строить на «каменьях», а кругом — «песок». Сыплющееся золото.

Мир Гумилёва слишком тверд и потому хрупок.

Сквозной мотив его поэзии — поединок. Роковой. Часто с другом. С любимым человеком. С женщиной.

Мне из рая, прохладного рая,
Видны белые отсветы дня…
И мне сладко — не плачь, дорогая, —
Знать, что ты отравила меня…

Сквозной мотив — восстание, бунт природных сил против безумств человека. Гул стихий. Неизбежность катастрофы.

Комет бегущих дымный чад
Убьет остатки атмосферы,
И диким ревом зарычат
Пустыни, горы и пещеры.

Сквозной мотив — гибель. Скорая и неотвратимая.

И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще…

Писали: не угадал… Какой «плющ» в чекистских подвалах? Нет, как раз угадал. Обвиненных по «таганцевскому делу» в 1921 году не в подвалах казнили — их вывезли «на природу» и заставили рыть яму… не тут ли и проявил Гумилёв поразившее расстрельщиков самообладание — копая себе в зарослях «дикую щель»? Другие кричали, просили пощады…

Он — нет. Он изначально и непоправимо — в ином мире: в воображенном мире природной ясности, трагической отрешенности и обреченного духа, торопящего события:

Как некогда в разросшихся хвощах
Ревела от сознания бессилья
Тварь скользкая, почуя на плечах
Еще не появившиеся крылья, —
Так век за веком — скоро ли, господь?..

Не прикованный ни к веку, ни к стране, дух вопрошает Бога о смысле и, не услышав ответа, ждет, когда свершатся пророчества, и весь этот лживый мир рухнет, и яд жизни будет, наконец-то, выжжен из космической бездны.

Ужели вам допрашивать меня,
Меня, кому единое мгновенье —
Весь срок от первого земного дня
До огненного светопреставленья?

Ужели и чекистскому следователю товарищу Якобсону в 1921 году так отвечал на допросах? Или, не пряча презрительных глаз, спокойно соглашался, что — монархист, и что революции — «не заметил»?

С точки зрения вечности, все это, конечно, преходящий узор: монархии, республики, революции, контрреволюции. Для духа, реющего в пустыне, все это не более, чем «кубы, ромбы да углы».

Большевики, люди углов, носители кубиков и ромбов, — знали, кого убивают?

По глубинной сути, у Гумилёва было куда больше прав стать основоположником советской литературы, чем даже у Маяковского, — именно потому, что поэзия Гумилёва — героическая поэзия по первоначальной установке, это поэзия долга, жертвенного служения, поэзия идеала — без ломания себя до меняющихся политических лозунгов.

Однако идеал развоплощен, он не может ни в чем реализоваться. Ни в одной реальной «стране», ни в одном «действительном явлении», ни в одной странице наличного бытия Гумилёв этой воплощенности не признает. Именно потому, что идеал его изначально слишком жестко связан с устоявшимися формами, со «старым режимом», или, как сам Гумилёв замечает, этот идеал слишком «знаком». Настолько «знаком», что никогда не может узнать сам себя в реальности. Гумилёв «не узнает» Россию во вставшей из кровавого хаоса Советской Республике — как и реальную старорежимную Россию он отказывался признать за блоковскими туманами. По броскому, но точному определению исследовательницы позии Гумилёва Марины Тимониной, он не хотел замечать ни Свиной, ни Святой Руси: Свиная была неинтересна, а Святая неосуществима.

То есть: место России — свято, а России — нет.

Ты прости нам, смрадным и незрячим,
До конца униженным, прости!
Мы лежим на гноище и плачем,
Не желая божьего пути…

Это и есть у Гумилёва реальная Россия — развоплощенная, не обретшая облика — Россия гнилая, распутинская:

…Светы и мраки,
Посвист разбойный в полях,
Ссоры, кровавые драки
В страшных, как сны, кабаках.

И это извечно, фатально и необоримо. И это — исчерпывает тему России: в идеале:

Золотое сердце России
Мерно бьется в груди моей.

В реальности:

Русь бредит богом, красным пламенем,
Где видно ангелов сквозь дым…

В принципе бог — есть, и ангелы видны. Но проклятье висит над миром. И над старым миром самодержавной России, и над Советской Россией, в которой Гумилёв прожил четыре последних года жизни.

Эти четыре года он продолжал работать лихорадочно. Он успел опубликовать при Советской власти несколько сборников стихов: «Фарфоровый павильон», «Костер», «Огненный столп».

После разговора с АА о разводе (1918 г. — В. Л.) Николай Степанович и АА поехали к Шилейко, чтобы поговорить втроем. В трамвае Николай Степанович, почувствовавший, что АА совсем уже эмансипировалась, стал говорить «по-товарищески»: «У меня есть, кто бы с удовольствием пошел за меня замуж. Вот Лариса Рейснер, например… Она с удовольствием] бы...» (Он не знал еще, что Лариса Рейснер уже замужем.) 7

… Ларисе Рейснер назначил свидание на Гороховой в доме свиданий. Л. Р.: «Я так его любила, что пошла бы куда угодно» (рассказывала в августе 1920 г.).

14 апреля 1919 года у молодой четы родилась девочка, которую назвали Еленой. Гумилёв был очень рад (всем говорил, что его "мечта" была иметь девочку), и когда девочка родилась доктор, взяв младенца на руки, передал его отцу со словами: "Вот ваша мечта".

Вскоре он отправляет в Бежецк жену и дочь, убедившись, что там с продуктами несколько лучше, чем в голодном Петрограде. И сын его находится там.

Фрагмент одной из групповых фотографий, сделанных на чествовании М. Горького в издательстве "Всемирная литература", 30 марта 1919 г. 19

Воспоминания царскоселки Беер Н.Д., дочери преподавателя и инспектора Царскосельского Реального училища:

"… А последний раз я его видела уже в Петрограде, в 1919 году на Аничковом мосту, где я проходила вместе с отцом в какой-то холодный, дождливый, осенний день. Николай Степанович был в папахе, в шинели защитного цвета. В тот день в первый и последний раз я поздоровалась и попрощалась с ним за руку..."

Летом (в августе) 1920-го 8 было критическое положение: Шилейко во Вс. Лит. (изд-во «Всемирная литература».— В. Л.) ничего не получал. Всем. лит. совсем перестала кормить. Не было абсолютно ничего. Жалованья за месяц Шилейко хватало на 7 дней (по расчету). В этот момент неожиданно явилась Н. Павлович с мешком риса от Л. Рейснер, приехавшей из Баку. В Ш. Д., где жила АА, все в это время были больны дизентерией. И АА весь мешок раздала всем живущим — соседям. Себе, кажется, раза два всего сварила кашу. Наступило прежнее голодание.

В 1922 году в издательстве «Цех поэтов» вышел первый сборник Н. Оцупа «Град». За несколько дней до этой даты был расстрелян чекистами друг и учитель Николай Гумилев , в январе 1920 года — . Их потеря стала для Николая Оцупа тяжелой утратой и личным предупреждением. Осенью 1922 тола, под предлогом «поправления здоровья» он выехал в Берлин, расставшись до этого с женой. Вскоре в Берлине, ставшем в начале 20-х годов литературной столицей русского зарубежья, оказались и большинство других членов третьего «Цеха поэтов»: Г.Иванов, И.Одоевцева, Г. Адамович.

При прямом содействии Николая Оцупа в 1923 году в Берлине были переизданы три альманаха «Цеха поэтов» и был выпущен новый — четвертый.

После войны Н.Оцуп подготовил к печати том «Избранного» Н.Гумилева, а в 1951 году защитил докторскую диссертацию о его творчестве.

Вера Лукницкая: "На столе моем лежала вырезка из газеты — извещение в смерти Ларисы Рейснер от брюшного тифа (9 февраля 1926 года- прим. ред.). АА поразилась этим известием и очень огорчилась, даже расстроило оно её. «Вот уж я никак не могла думать, что переживу Ларису!» АА много говорила о Ларисе — очень тепло, очень хорошо, как-то любовно и с большой грустью. «Вот еще одна смерть. Как умирают люди!.. Ей так хотелось жить, веселая, здоровая, красивая… Вы помните, как сравнительно спокойно я приняла весть о смерти Есенина… Потому что он сам хотел умереть и искал смерти. Это — совсем другое дело… А Лариса!..» И АА долго говорила, какой жизнерадостной, полной энергии была Лариса Рейснер. Вспоминала о ней… «„Возьмите меня за руку — мне страшно",— Сказала 16-летняя Лариса Рейснер АА на встрече (в Тенишевском?), — рассказывала АА о выступлении кажется, первом) Ларисы Рейснер… — Бедная — о ней будут нехорошо говорить, нехорошо вспоминать ее заграницей за то, что она так быстро перешла на сторону Советской власти».

Пишут, что Елена Николаевна Гумилева, дочь Гумилева и его второй жены Анны Энгельгард, в детстве была нехороша собой. Потом неожиданно расцвела - стала красавицей. Жила скромно и тихо, работала счетоводом. Замуж не вышла.
Бывшая домработница Энгельгардтов рассказывала (брату Анны) об обстоятельствах смерти Анны, её родителей и Елены Гумилёвой в блокадном Ленинграде в 1942 году: «Сначала умер отец, потом мама, потом Аня, которая страшно мучилась от голода и холода. Лена умерла последней».

Тайна судьбы Гумилёва — в странной притягательности его характера для утверждающейся советской поэзии при полной неприемлемости его поведения для утверждающейся Советской власти.

Шестьдесят пять лет имя Гумилёва оставалось под строжайшим официальным запретом. Не называя этого имени вслух, советские поэты: Николай Тихонов, Эдуард Багрицкий, Владимир Луговской, Константин Симонов — подхватили стилистику и возродили пафос своего убитого вдохновителя: музыку романтической преданности идеалу, верности долгу, офицерской чести, наконец.

Поэты послевоенной Оттепели тоже присягнули Гумилёву, и тоже тайно: в 1967 году Владимир Корнилов написал «в стол» стихотворение, напечатать которое он смог только во времена Гласности.

Владимир Корнилов

Гумилёв

Три недели мытарились,
Что ни ночь, то допрос…
И ни врач, ни нотариус,
Напоследок — матрос.

Он вошел черным парусом,
Уведет в никуда…
Вон болтается маузер
Поперек живота.

Революция с «гидрою»
Расправляться велит,
И наука не хитрая,
Если схвачен пиит.

…Не отвел ты напраслину,
Словно знал наперед:
Будет год — руки за спину
Флотский тоже пойдет,

И запишут в изменники
Вскорости кого хошь,
И с лихвой современники
Страх узнают и дрожь.

…Вроде пулям не кланялись,
Но зато наобум
Распинались и каялись
На голгофах трибун,

И спивались, изверившись,
И не вывез авось…
И стрелялись, и вешались,
А тебе не пришлось.

Царскосельскому Киплингу
Пофартило сберечь
Офицерскую выправку
И надменную речь.

…Ни болезни, ни старости
Ни измены себе
Не изведал и в августе,
В двадцать первом,
к стене

Встал, холодной испарины
Не стирая с чела,
От позора избавленный
Пероградской ЧК.

Лишь в 1991 году Гумилёв был реабилитирован.

Подготовлено специалистами Музея Николаевской гимназии

Источники и примечания:

  1. Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. 1924-1925 гг. Paris: YMCA-PRESS, 1991.
  2. Лукницкая А К. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких, Л.: Лениздат, 1990. С. 27.
  3. Лукницкий П.Н. Труды и дни Н.С.Гумилева. СПб., 2010. С. 84-85. Впоследствии Анненский напишет отзыв на второй сборник стихов своего бывшего ученика «Романтические цветы» (1908).
  4. Тименчик Р.Д. Иннокентий Анненский и Николай Гумилев.
  5. Голлербах Э. Город муз. Царское Село в поэзии. СПб.: Арт-Люкс, 1993. С. 152
  6. Воспоминания Всеволода Рождественского о Н.С Гумилеве // Николай Гумилев. Исследования и материалы. Библиография. СПб.: Наука, 1994. С 398-426.
  7. Тименчик Р. Д. Забытые воспоминания о Гумилеве // Даугава, 1993. № 5. С 157-160.
  8. Из дневника Лукницкого 8.04.1926
  9. По настоянию Л. М, Рейснер, приехавшей в Петроград в августе (?) 1920 года, Гумилев был лишен пайка, выдававшегося ему в Балтфлоте (П. Н. Лукннцкий, Труды и дни, т, 2, с, 227, Записано со слов Ахматовой),
  10. Из дневника Лукницкого 17.04.1925
  11. Финкельштейн К. И. Рукописный журнал Николаевской Царскосельской гимназии «Юный труд» // Toronto Slavic Quarterly. № 25, 2008.
  12. Финкельштейн К. Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. Ученики.СПб,: Изд-во Серебряный век, 2009. 310 с., ил.
  13. Ольга Гильдебрандт-Арбенина. Девочка, катящая серсо… М., Молодая Гвардия, 2007, сс.99-108.
  14. А.Н. Головкин. В краю двух культур
  15. Факсимильная копия подарена Музею Николаевской гимназии частным коллекционером, владеющим оригиналом.
  16. Сборник подарен Музею Николаевской гимназии К.И. Финкельштейном
  17. Валерия Срезневская "Дафнис и Хлоя" / Звезда. — 1989. — № 6. — С. 141-145.
  18. Шубинский В. Зодчий. Жизнь и смерть Николая Гумилёва., М.:Corpus, 2014.-736 с.- ил.
  19. ЦГИА СПб. Ф.14. Оп.3, Д. 61522. Фотография из личного дела студента Н.С. Гумилева. foto color by Olga klimbim, klimbim2014.wordpress.com
  20. там же. Л.1
  21. там же. Л.3
  22. там же. Л.4. Свидетельство о прослушанных курсах №5668 от 7 мая 1911 года
  23. там же. ЛЛ.9, 10. Аттестат за №544 от 30 мая 1906 года
  24. там же. Л.11. Свидетельство о крещении №47 от 20 февраля 1887 года, г. Кронштадт
  25. там же. Л.12. Отпускное свидетельство №43 от 14 апреля 1910 года
  26. там же. Л.12 об. Отметка о венчании на отпускном св-ве. С. Никольская Слободка с октября 1923 года входит в границы Киева
  27. там же. Л.13. Свидетельство о явке к исполнению воинской повинности №34 от 30 октября 1907 года.
  28. там же. Л.14. Прошение Н. Гумилёва Ректору СПб университета о снятии копии с аттестата от 22 августа 1916 года
  29. там же. Л.19. Прошение Н. Гумилёва от 10 июля 1908 года
  30. там же. Л.20. Прошение Н. Гумилёва от 26 августа 1909 года
  31. там же. Л.36. Прошение Н. Гумилёва от 14 декабря 1915 года
  32. там же. Л.33 об. Фото на студенческом билете Н. Гумилёва
  33. там же. Л.50. Прошение Н. Гумилева от 5 апреля 1910 года
  34. Хотели сделать на этом доме мемориальную доску, но абсолютной уверенности в том, что это тот самый дом нет: дело в том, что Екатерининских улиц в Кронштадте было две — Большая и Малая. Малая теперь зовётся улицей Карла Либкнехта, и там подходящих домов как будто бы нет. А сами кронштадтцы считают местом рождения Гумилёва именно этот дом на бывшей Большой Екатерининской ул.

Биография

Детство и юность

Родился в дворянской семье кронштадтского корабельного врача Степана Яковлевича Гумилёва (28 июля - 6 февраля ). Мать - Гумилёва (Львова) Анна Ивановна (4 июня - 24 декабря ).

Дед его - Панов Яков Федотович ( -) - был дьячком церкви села Желудево Спасского уезда Рязанской губернии .

В детстве Николай Гумилёв был слабым и болезненным ребёнком: его постоянно мучили головные боли, он плохо реагировал на шум. Со слов Анны Ахматовой («Труды и дни Н. Гумилева», т. II) своё первое четверостишие про прекрасную Ниагару будущий поэт написал в шесть лет.

Осенью 1895 года Гумилёвы переехали из Царского Села в Петербург, наняли квартиру в доме Шамина на углу Дегтярной и 3-й Рождественской улиц и в следующем году Николай Гумилёв стал учиться в гимназии Гуревича . В 1900 году у старшего брата Дмитрия (1884-1922) обнаружился туберкулез, и Гумилёвы уехали на Кавказ, в Тифлис . В связи с переездом Гумилёв поступил второй раз в IV класс, во 2-ю Тифлисскую гимназию, но через полгода, 5 января 1901 года, был переведён в 1-ю Тифлисскую мужскую гимназию . Здесь в «Тифлисском листке» 1902 года впервые было опубликовано стихотворение Н. Гумилёва «Я в лес бежал из городов…»

В 1903 году Гумилёвы возвратились в Царское Село и Н. Гумилёв в 1903 году вновь поступил в VII класс Царскосельской гимназии . Учился он плохо и однажды даже был на грани отчисления, но директор гимназии И. Ф. Анненский настоял на том, чтобы оставить ученика на второй год: «Всё это правда, но ведь он пишет стихи». Весной 1906 года Николай Гумилёв всё-таки сдал выпускные экзамены и 30 мая получил аттестат зрелости за № 544, в котором значилась единственная пятерка по логике.

За год до окончания гимназии на средства родителей была издана первая книга его стихов «Путь конквистадоров». Этот сборник удостоил отдельной рецензией Брюсов , в те времена бывший одним из авторитетнейших поэтов. Хотя рецензия не была хвалебной, мэтр завершил её словами «Предположим, что она [книга] только „путь“ нового конквистадора и что его победы и завоевания - впереди», именно после этого между Брюсовым и Гумилёвым завязывается переписка. Долгое время Гумилёв считал Брюсова своим учителем, брюсовские мотивы прослеживаются во многих его стихах (самый известный из них - «Скрипка», впрочем, Брюсову и посвящённый). Мэтр же долгое время покровительствовал молодому поэту и относился к нему, в отличие от большинства своих учеников, добро, почти по-отечески.

После окончания гимназии Гумилёв уехал учиться в Сорбонну .

За границей

Фотография 1907 года

В 1907 году, в апреле, Гумилёв вернулся в Россию, чтобы пройти призывную комиссию. В России молодой поэт встретился с учителем - Брюсовым и возлюбленной - Анной Горенко. В июле он из Севастополя отправился в своё первое путешествие по Леванту и в конце июля вернулся в Париж. О том, как прошло путешествие, нет никаких сведений, кроме писем Брюсову.

после нашей встречи я был в Рязанской губернии, в Петербурге, две недели прожил в Крыму, неделю в Константинополе , в Смирне , имел мимолётный роман с какой-то гречанкой, воевал с апашами в Марселе и только вчера, не знаю как, не знаю зачем, очутился в Париже.

Есть версия, что именно тогда Гумилёв впервые побывал в Африке, об этом также свидетельствует стихотворение «Эзбекие», написанное в 1917 году:

Как странно - ровно десять лет прошло
С тех пор, как я увидел Эзбекие,

Однако хронологически это маловероятно.

В это время символизм переживал кризис, который молодые поэты стремились преодолеть. Поэзию они провозгласили ремеслом, а всех поэтов разделили на мастеров и подмастерьев. В «Цехе» мастерами, или «синдиками» считались Городецкий и Гумилёв. Первоначально «Цех» не имел чёткой литературной направленности. На первом заседании, которое состоялось на квартире у Городецкого, были Пяст , Блок с женой, Ахматова и др. Блок писал об этом заседании:

Безалаберный и милый вечер. <…> Молодёжь. Анна Ахматова. Разговор с Н. С. Гумилёвым и его хорошие стихи <…> Было весело и просто. С молодыми добреешь.

Вторая экспедиция в Абиссинию

Вторая экспедиция состоялась в 1913 году . Она была организована лучше и согласована с Академией наук. Сначала Гумилёв хотел пересечь данакильскую пустыню, изучить малоизвестные племена и попытаться их цивилизовать, но Академия отклонила этот маршрут как дорогостоящий, и поэт вынужден был предложить новый маршрут:

Вместе с Гумилёвым в качестве фотографа в Африку поехал его племянник Николай Сверчков.

Сначала Гумилёв отправился в Одессу , затем в Стамбул . В Турции поэт проявил симпатию и сочувствие к туркам, в отличие от большинства русских. Там же Гумилёв познакомился с турецким консулом Мозар-беем, ехавшим в Харар; путь они продолжили вместе. Из Стамбула они направились в Египет , оттуда - в Джибути. Путники должны были отправиться вглубь страны по железной дороге, но через 260 километров поезд остановился из-за того, что дожди размыли путь. Большая часть пассажиров вернулась, но Гумилёв, Сверчков и Мозар-бей выпросили у рабочих дрезину и проехали 80 километров повреждённого пути на ней. Приехав в Дире-Дауа, поэт нанял переводчика и отправился караваном в Харар.

В Хараре Гумилёв не без осложнений купил мулов, там же он познакомился с расом Тэфэри (тогда - губернатор Харара, впоследствии император Хайле Селассие I ; приверженцы растафарианства считают его воплощением Господа - Джа). Поэт подарил будущему императору ящик вермута и сфотографировал его, его жену и сестру. В Хараре Гумилёв начал собирать свою коллекцию.

Аба Муда

Из Харара путь лежал через малоизученные земли галла в селение Шейх-Гуссейн. По пути пришлось переправляться через быстроводную реку Уаби, где Николая Сверчкова чуть не утащил крокодил. Вскоре начались проблемы с провизией. Гумилёв вынужден был охотиться для добычи пропитания. Когда цель была достигнута, вождь и духовный наставник Шейх-Гуссейна Аба Муда прислал экспедиции провизию и тепло принял её. Вот как описал пророка Гумилёв:

Там Гумилёву показали гробницу святого Шейх-Гуссейна, в честь которого и был назван город. Там была пещера, из которой, по преданию, не мог выбраться грешник:

Надо было раздеться <…> и пролезть между камней в очень узкий проход. Если кто застревал - он умирал в страшных мучениях: никто не смел протянуть ему руку, никто не смел подать ему кусок хлеба или чашку воды…

Гумилёв пролез туда и благополучно вернулся.

Записав житие Шейх-Гуссейна, экспедиция двинулась в город Гинир. Пополнив коллекцию и набрав в Гинире воды, путешественники пошли на запад, в тяжелейший путь к деревне Матакуа.

Дальнейшая судьба экспедиции неизвестна, африканский дневник Гумилёва прерывается на слове «Дорога…» 26 июля . По некоторым данным, 11 августа измученная экспедиция дошла в долину Дера, где Гумилёв остановился в доме родителей некоего Х. Мариам. Он лечил хозяйку от малярии, освободил наказанного раба, и родители назвали в честь него родившегося сына. Однако в рассказе абиссинца есть хронологические неточности. Как бы то ни было, Гумилёв благополучно добрался до Харара и в середине августа уже был в Джибути, но из-за финансовых трудностей застрял там на три недели. В Россию он вернулся 1 сентября .

Первая мировая война

Начало 1914 года было тяжёлым для поэта: перестал существовать цех, возникли сложности в отношениях с Ахматовой, наскучила богемная жизнь, которую он вёл, вернувшись из Африки.

В конце февраля в результате непрерывных боевых действий и разъездов Гумилёв заболел простудой:

Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал всё это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решил смерить температуру. Градусник показал 38,7.

Месяц поэт лечился в Петрограде, потом вновь был возвращён на фронт.

В сентябре поэт героем вернулся в Россию, а 28 марта 1916 года приказом Главнокомандующего Западным фронтом № 3332 произведён в прапорщики с переводом в 5-й Гусарский Александрийский полк . Используя эту передышку, Гумилёв вёл активную литературную деятельность.

В апреле 1916 года, поэт прибыл в гусарский полк, стоявший возле Двинска . В мае Гумилёв вновь был эвакуирован в Петроград. Описанная в «Записках кавалериста» ночная скачка в жару стоила ему воспаления лёгких. Когда лечение почти закончилось, Гумилёв без спроса вышел на мороз, в результате чего болезнь вновь обострилась. Врачи рекомендовали ему лечиться на юге. Гумилёв уехал в Ялту . Однако на этом военная жизнь поэта не закончилась. 8 июля 1916 года он вновь уехал на фронт, вновь ненадолго. 17 августа приказом по полку № 240 Гумилёв был командирован в Николаевское кавалерийское училище, потом вновь переведён на фронт и оставался в окопах вплоть до января 1917 года .

В Париже поэт влюбился в полурусскую-полуфранцуженку Елену Кароловну дю Буше, дочь известного хирурга. Посвятил ей стихотворный сборник «К Синей звезде», вершину любовной лирики поэта. Вскоре Гумилёв перешёл в 3-ю бригаду. Однако разложение армии чувствовалось и там. Вскоре 1-я и 2-я бригада подняли мятеж. Он был подавлен, многих солдат депортировали в Петроград, оставшихся объединили в одну особую бригаду.

22 января 1918 года Анреп устроил его в шифровальный отдел Русского правительственного комитета. Там Гумилёв работал два месяца. Однако чиновничья работа не устраивала его, и вскоре поэт вернулся в Россию.

5 августа 1918 года состоялся развод с Анной Ахматовой . Отношения между поэтами разладились давно, но развестись с правом вновь вступить в брак до революции было невозможно.

С весны 1921 года Гумилёв руководил студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэтике.

Живя в Советской России, Гумилёв не скрывал своих религиозных и политических взглядов - он открыто крестился на храмы, заявлял о своих воззрениях. Так, на одном из поэтических вечеров он на вопрос из зала - «каковы ваши политические убеждения?» ответил - «я убеждённый монархист».

Николай Гумилев глазами сына Белый Андрей

Анна Гумилева{82} Николай Степанович Гумилев

Анна Гумилева {82}

Николай Степанович Гумилев

Далекой младости далекие мечты,

Слетитесь вновь ко мне знакомой вереницей

И разверните вновь страницу за страницей

Забытой повести листы.

Будучи замужем за старшим братом поэта, Дмитрием Степановичем, я прожила в семье Гумилевых двенадцать лет. Жила я в дорогой мне семье моего мужа с моей свекровью Анной Ивановной Гумилевой, рожденной Львовой, с золовкой Александрой Степановной Гумилевой, по мужу Сверчковой, с ее детьми Колей и Марией и один год - с деверем, Степаном Яковлевичем Гумилевым.

Мои воспоминания не являются литературным произведением, я просто хочу рассказать все, что знаю о поэте и его семье. Главное, конечно, о нем, о яркой, незаурядной и интересной личности, какой был Н. С. Гумилев.

Впервые я познакомилась с поэтом в 1909 году. Я поехала с моим отцом в Царское Село представиться семье моего жениха {83} . Вышел ко мне молодой человек 22-х лет {84} , высокий, худощавый, очень гибкий, приветливый, с крупными чертами лица, с большими светло-синими, немного косившими глазами, с продолговатым овалом лица, с красивыми шатеновыми гладко причесанными волосами, с чуть-чуть иронической улыбкой, необыкновенно тонкими красивыми белыми руками {85} . Походка у него была мягкая и корпус он держал чуть согнувши вперед. Одет он был элегантно.

От моего жениха я много слышала о Коле, и мне интересно было с ним познакомиться. Я внимательно за ним наблюдала. Он держал себя скромно, но по всему было видно, что этот молодой человек себе на уме. Он был уже принят тогда в «Общество ревнителей художественного слова» и стал сотрудником журнала «Аполлон» {86} .

Но прежде чем подробно говорить о Н. С. Гумилеве, хочу хотя бы вкратце сказать о его семье. Дедушка поэта, Яков Степанович Гумилев, был уроженец Рязанской губернии, владелец небольшого имения, в котором он и хозяйничал. Скончался он, оставив жену с шестью малолетними детьми. Степан Яковлевич, отец поэта, был старшим сыном в этой многочисленной семье. Он окончил с отличием гимназию в Рязани и поступил в московский университет на медицинский факультет. Обладая большими способностями и к тому же сильным характером и упорством, он скоро добился стипендии. Чтобы обеспечить существование семьи, он давал уроки, пересылая заработанные деньги матери. По окончании университета С. Я. поступил в морское ведомство и как морской доктор совершал не раз кругосветные плавания. О своих переживаниях в путешествиях и сопряженных с ними приключениях он часто рассказывал, и думаю, что это оказало большое влияние на пылкую фантазию будущего поэта. Будучи совсем молодым, С. Я. женился на болезненной девушке, которая скоро скончалась, оставив ему трехлетнюю девочку Александру. Вторым браком С. Я. женился на сестре адмирала Л. И. Львова, Анне Ивановне Львовой. Хотя разница лет была и большая - С. Я. было 45 лет, а А. И. 22 года, - но брак был счастливый. После свадьбы молодые поселились в Кронштадте. Позднее, когда С. Я. вышел в отставку, семья Гумилевых переехала в Царское Село, где Коля и его брат провели свое раннее детство.

Анна Ивановна, мать поэта, была родом из старинной дворянской семьи. Родители ее были богатые помещики. Свое детство, юность и молодость А. И. провела в родовом гнезде Слепневе Тверской губ. А. И. была хороша собой - высокого роста, худощавая, с красивым овалом лица, правильными чертами и большими добрыми глазами; очень хорошо воспитанная и очень начитанная. Характера приятного; всегда всем довольная, уравновешенная, спокойная. Спокойствие и выдержанность перешли и к сыновьям, в особенности к Коле. Вскоре после выхода замуж А. И. почувствовала себя матерью, и ожидание ребенка преисполнило ее чувством радости. Ее мечтой было иметь первым ребенком сына, а потом девочку. Желание ее наполовину исполнилось, родился сын Димитрий. Через полтора года Бог дал ей и второго ребенка. Мечтая о девочке, А. И. приготовила все приданое для малютки в розовых тонах, но на этот раз ее ожидание было обмануто - родился второй сын Николай, будущий поэт.

Николай Степанович Гумилев родился в Кронштадте 3 апреля 1886 года, в сильно бурную ночь, и по семейным рассказам старая нянька предсказала: «У Колечки будет бурная жизнь». Ребенком Коля был вялый, тихий, задумчивый, но физически здоровый. С раннего детства любил слушать сказки. Все дети были сильно привязаны к матери. Когда сыновья были маленькими, А. И. им много читала и рассказывала не только сказки, но и более серьезные вещи исторического содержания, а также и из Священной Истории. Помню, что Коля как-то сказал: «Как осторожно надо подходить к ребенку! Как сильны и неизгладимы бывают впечатления в детстве! Как сильно меня потрясло, когда я впервые услышал о страданиях Спасителя». Дети воспитывались в строгих принципах православной религии. Мать часто заходила с ними в часовню поставить свечку, что нравилось Коле. С детства он был религиозным и таким же остался до конца своих дней - глубоко верующим христианином. Коля любил зайти в церковь, поставить свечку и иногда долго молился перед иконой Спасителя. Но по характеру он был скрытный и не любил об этом говорить. По натуре своей Коля был добрый, щедрый, но застенчивый, не любил высказывать свои чувства и старался всегда скрывать свои хорошие поступки. Например. В дом Гумилевых многие годы приходила старушка из богадельни, так называемая «тетенька Евгения Ивановна», хотя тетей она им и не приходилась. Приходила она обыкновенно по воскресеньям к 9 ч. утра и оставалась до 7 ч. вечера, а часто и ночевать. Коля уже за неделю прятал для нее конфеты, пряники и всякие сладости, и когда Е. И. приходила, он, крадучись, не видит ли кто-нибудь, давал ей и краснел, когда старушка его целовала и благодарила. Чтобы занять старушку, Коля играл с ней в лото и домино, чего он очень не любил. В детстве и в ранней юности он избегал общества товарищей. Предпочитал играть с братом, преимущественно в военные игры и в индейцев. В играх он стремился властвовать: всегда выбирал себе роль вождя. Старший брат был более покладистого характера и не протестовал, но предсказывал, что не все будут ему так подчиняться, на что Коля отвечал: «А я упорный, я заставлю».

Впоследствии, в своей взрослой жизни, поэт тоже не любил подчиняться. В его характере была даже известная доля заносчивости, что вызвало две-три дуэли {87} , о которых он нам, смеясь, рассказывал: «Я вызван был на поединок - Под звоны бубнов и литавр».

Хотя братья и были разного характера, но они были очень дружны, что все же не мешало им иногда подтрунивать друг над другом. Когда старшему брату было десять лет, а младшему восемь, старший брат вырос из своего пальто и мать решила передать его Коле. Брат хотел подразнить Колю: пошел к нему в комнату и, бросив пальто, небрежно сказал: «На, возьми, носи мои обноски!» Возмущенный Коля сильно обиделся на брата, отбросил пальто, и никакие уговоры матери не могли заставить Колю его носить. Даже самых пустяшных обид Коля долго не мог и не хотел забывать. Прошло много лет. Мужу не понравился галстук, который я ему подарила, и он посоветовал мне предложить его Коле, который любит такой цвет. Я пошла к нему и чистосердечно рассказала, что галстук куплен был для мужа, но раз цвет ему не нравится, не хочет ли Коля его взять? Но Коля очень любезно, с улыбочкой, мне ответил: «Спасибо, Аня, но я не люблю носить обноски брата». Другой пример. Коля дал мне прочесть свое стихотворение, а я была в саду около дома. Села, читаю. В это время пришла племянница десяти лет и попросила поиграть с ней в мячик. Я встала и аккуратно положила листочек, где было написано стихотворение, на скамейку. Не прошло и двадцати минут, как пошел вдруг сильный дождь. Мы быстро вбежали в дом, а листочек я забыла на скамейке. Дождь прошел. Коля вышел в сад и - о, ужас! - видит продукт своего творчества промокшим от дождя. Он так обиделся за такое пренебрежение, что сказал: «Вам никогда не посвящу ни одного стихотворения, даже ни одной строчки». Слово это, увы, сдержал.

Учиться Коля начал рано. Первоначальное обучение получил дома. С шестилетнего возраста он прислушивался к учению на уроках брата. В семь лет уже читал и писал. С восьмилетнего возраста стал писать рассказы и стихи. Помню, А. И. многие из них сохраняла, держа в отдельной шкатулке, обвязанной бантиком.

Зимою семья жила в Царском Селе, а летом уезжала в имение Березки Рязанской губ., купленное С. Я., чтобы дети могли летом пользоваться полной свободой, набирая сил и здоровья на просторе. Там мальчики много охотились, купались.

Когда семья жила в Петербурге, мальчики посещали гимназию Гуревича, которую поэт очень не любил. Будучи уже взрослым, он говорил, что одна эта Литовская улица, где находилась гимназия, наводила на него бесконечную тоску. Все ему там не нравилось. И был очень рад, когда ему пришлось покинуть стены «нудной» гимназии.

Тогда С. Я. решил ехать всей семьей в Тифлис и пробыть там некоторое время. Семья Гумилевых прожила в Тифлисе три года. В 1900 году мальчики поступили во 2-ю тифлисскую гимназию, но отцу не нравился дух этой гимназии, и мальчики были переведены в 1-ю тифлисскую гимназию. В Тифлисе Коля стал более общительным, полюбил товарищей. По его словам, они были «пылкие, дикие», и это ему было по душе. Полюбил он и Кавказ. Его природа оставила в Коле неизгладимое впечатление. Часами он мог гулять в горах. Часто опаздывал к обеду, что вызывало сильное негодование отца, который любил порядок и строго соблюдал часы трапезы. Однажды, когда Коля поздно пришел к обеду, отец, увидя его торжествующее лицо, не сделав обычного замечания, спросил, что с ним. Коля весело подал отцу «Тифлисский листок», где было напечатано его стихотворение - «Я в лес бежал из городов». Коля был горд, что попал в печать. Тогда ему было шестнадцать лет.

В 1903 году семья вернулась в Царское Село. Здесь мальчики поступили в царскосельскую классическую гимназию. Директором ее был известный поэт Иннокентий Федорович Анненский. В первый же год Анненский обратил внимание на литературные способности Коли. Анненский имел на него большое влияние, и Коля как поэт многим ему обязан. Помню, Коля рассказывал, как однажды директор вызвал его к себе. Он был тогда совсем юный. Идя к директору, сильно волновался, но директор встретил его очень ласково, похвалил его сочинения и сказал, что именно в этой области он должен серьезно работать. В своем стихотворении «Памяти Анненского» Коля упоминает об этой знаменательной встрече:

…Я помню дни: я робкий, торопливый

Входил в высокий кабинет,

Где ждал меня спокойный и учтивый,

Слегка седеющий поэт.

Десяток фраз пленительных и странных

Как бы случайно уроня,

Он вбрасывал в пространства безымянных

Мечтаний - слабого меня.

Но в гимназии Коля хорошо учился только по словесности, а вообще - плохо {88} . По математике шел очень слабо.

Когда мальчики подросли, С. Я. продал свое имение Березки и купил небольшое имение Поповка - под самым Петербургом, чтобы мальчики не только на лето, но и на все праздники приезжали в деревню набирать здоровья. Оба брата были сильно привязаны к дому, любили свой домашний очаг, и их всегда тянуло домой. Старший после окончания классической царскосельской гимназии по желанию отца поступил в Морской корпус, в гардемаринские классы, был одно лето в плавании, но так тосковал, что раньше времени вернулся домой. А поэт по настоянию отца должен был поступить в университет. Коля захотел поехать в Париж и там поступил в Сорбонну. Но и он тоже сильно тосковал по дому и хотел даже вернуться, но отец не разрешил. В Сорбонне Коля слушал лекции по французской литературе, но больше всего занимался своим любимым творчеством и даже издавал небольшой журнал, где печатал свои стихи под псевдонимом {89} . В Париже он начал мечтать о путешествиях, особенно его тянуло в Африку, в страну, где в полночь

…непроглядная темень,

Только река от луны блестит,

А за рекой неизвестное племя,

Зажигая костры, шумит.

Об этой своей мечте хоть недолго пожить «между берегом буйного Красного моря и Суданским таинственным лесом» поэт написал отцу, но отец категорически заявил, что ни денег, ни его благословения на такое (по тем временам) «экстравагантное путешествие» он не получит до окончания университета. Тем не менее Коля, невзирая ни на что, в 1907 году пустился в путь, сэкономив необходимые средства из ежемесячной родительской получки. Впоследствии поэт с восторгом рассказывал обо всем виденном: как он ночевал в трюме парохода вместе с пилигримами, как разделял с ними их скудную трапезу, как был арестован в Трувилле за попытку пробраться на пароход и проехать «зайцем». От родителей это путешествие скрывалось, и они узнали о нем лишь постфактум. Поэт заранее написал письма родителям, и его друзья аккуратно каждые десять дней отправляли их из Парижа. После экзотического путешествия Петербург навел на поэта тоску. Он только и мечтал опять уехать в страну, где «Каналы, каналы, каналы, - Что несутся вдоль каменных стен, - Орошая Дамьетские скалы - Розоватыми брызгами пен» (Египет).

Вернувшись в 1908 году в Россию, Коля нашел С. Я. тяжело больным ревматизмом. Отец уже не выходил из кабинета, сидя в большом кресле. А. И. неотлучно находилась при муже, и войти в кабинет отца можно было только с его разрешения. В Петербурге Коля тогда весь отдался своему творчеству. Он сблизился с многими поэтами и совершенно забросил занятия в университете. Это вызвало сильное недовольство отца, который упорно требовал, чтобы он закончил университет, и этот спор обычно кончался тем, что Коля обнимал отца, обещая серьезно взяться за занятия и окончить университет. Отец не особенно этому верил и был прав: своего обещания Коля так и не сдержал.

Будучи от природы очень наблюдательным, Коля всегда подмечал у каждого слабые стороны, которые сейчас же высмеивал. Он вообще любил поддразнивать и грешным делом насмехаться, но добродушно. Помню, пришел однажды товарищ, окончивший университет, и все старался, чтобы мы обратили внимание на его университетский значок. Коля это заметил и сказал: «Володя, подвесь лучше твой значок на лоб, по крайней мере не надо будет тебе вертеться, чтобы его видели. Тогда всем ясно будет, что ты человек науки!»

Подсмеивался он и над племянником, который ходил в царскосельскую гимназию как в университет, когда вздумается. Способности дедушки-художника Сверчкова, видимо, перешли к внуку, и племянник днями и часами рисовал в ущерб учению. Подсмеивался и над матерью, добродушно, конечно, что она любила подчас читать Марлита, но как только замечал, что мать обижается, сейчас же подбегал и целовал ее. Его маленькая, двенадцатилетняя племянница как-то сказала, что прочла какую-то книгу, и добавила: «Я ее взяла, потому что там хорошая печать». Коля сейчас же подхватил: «Ты, я вижу, выбираешь и читаешь книги по печати, а не по содержанию». Иногда он даже слишком приставал к ней, и она объявила, что боится «при дяде Коле рот открыть». Тоже искал случая высмеять сестру по отцу, Александру Степановну Гумилеву, по мужу Сверчкову. У нее была маленькая собачка Лэди, и она сильно оберегала собачку от «искушения» и зорко за нею следила. Как-то раз, спасая собачку (так выразился Коля), сестра упала и сильно повредила ногу. Доктор, лечивший ее, сказал: «Из-за собачки не стоило рисковать ногами». На это Коля, как бы волнуясь, заявил: «Помилуйте, доктор! Ведь это же Лэди! Сестра, наверное, была бы менее экспансивна и вряд ли чем-нибудь рискнула, если бы кому-нибудь из нас грозила такая же опасность».

Ранней весной 1910 года С. Я. скончался. После его смерти жизнь в семье Гумилевых сильно изменилась даже внешне. Отцовский кабинет перешел Коле, и он в нем все переставил по-своему. Как часто добрые по существу люди бывают подчас неделикатны и даже эгоистичны! Помню, не прошло и семи дней, как пришла ко мне в комнату расстроенная А. И. и жаловалась на Колину нечуткость. «Не успели отца похоронить, - говорила она, - как Коля стал устраиваться в его кабинете. Я его прошу подождать хоть две недели, мне же это слишком тяжело! А он мне отвечает: я тебя, мамочка, понимаю, но не могу же я постоянно работать в гостиной, где мне мешают. Дмитрий и Аня так часто и надолго приезжают, что мне всегда приходится уступать им свой кабинет». Без ведома А. И. я сейчас же пошла убеждать Колю повременить, но мои доводы на него не подействовали, он только посмеялся над моей сантиментальностью.

В дом влилось много чуждого элемента. Весною 25 апреля этого же года поэт женился на Анне Андреевне Горенко (Ахматовой). Свадьбу отпраздновали спокойно и тихо ввиду траура в семье. В этом году Коля осенью поехал в Абиссинию, побывал в самых малодоступных ее местах. В тропических лесах охотился на слонов, в горах со своим абиссинцем ходил на леопарда. Много рассказывал, заражая своими интересными впечатлениями племянника, так называемого Колю-маленького (Сверчкова), юношу 17-ти лет, который объявил, что тоже хочет

…бродить по таким же дорогам,

Видеть вечером звезды, как крупный горох,

Выбегать на холмы за козлом длиннорогим,

На ночлег зарываться в седеющий мох…

Коля-поэт обещал любимому племяннику в следующее путешествие взять его с собой, что и исполнил. Жена осталась дома. Из Абиссинии Коля навез много всяких абиссинских мелочей.

В семье Гумилевых очутились две Анны Андреевны. Я - блондинка, Анна Андреевна Ахматова - брюнетка. А. А. Ахматова была высокая, стройная, тоненькая и очень гибкая, с большими синими, грустными глазами, со смуглым цветом лица. Она держалась в стороне от семьи {90} . Поздно вставала, являлась к завтраку около часа, последняя, и, войдя в столовую, говорила: «Здравствуйте все!» За столом большею частью была отсутствующей, потом исчезала в свою комнату, вечерами либо писала у себя, либо уезжала в Петербург. Те вечера, когда Коля бывал дома, он часто сидел с нами, читал свои произведения, а иногда много рассказывал, что всегда было очень интересно. Коля великолепно знал древнюю историю и, рассказывая что-нибудь, всегда приводил из нее примеры. Памятно мне любимое большое мягкое кресло поэта, доставшееся ему от покойного отца. Сидя в нем, он писал свои стихи. Творить Коля любил по ночам, и часто мы с мужем - комната была рядом с его кабинетом - слышали равномерные шаги за дверью и чтение вполголоса. Мы переглядывались, и муж говорил: «Опять наш Коля улетел в свой волшебный мир».

В домашней обстановке Коля всегда был приветлив. За обедом всегда что-нибудь рассказывал и был оживленный. Когда приходили юные поэты и читали ему свои стихи, Коля внимательно слушал; когда критиковал - тут же пояснял, что плохо, что хорошо и почему то или другое неправильно. Замечания он делал в очень мягкой форме, что мне в нем нравилось. Когда ему что-нибудь нравилось, он говорил: «Это хорошо, легко запоминается» и сейчас же повторял наизусть. Коля и в семье был строг к чистоте языка. Однажды я, придя из театра и восхищаясь пьесой, сказала: «Это было страшно интересно!». Коля немедленно напал на меня и долго пояснял, что так сказать нельзя, что слово «страшно» тут совершенно неуместно. И я это запомнила на всю жизнь.

Когда по вечерам вся семья оставалась дома, после обеда мать любила брать сыновей под руку и ходить взад и вперед по гостиной; тут сыновья очень трогательно оспаривали друг у друга, кто возьмет мамочку под руку, а кто обнимет. Обычно после долгого торга мать, улыбаясь, сама разрешала спор - одного возьмет под руку, а другого обнимет, и все трое маршировали по комнате, весело разговаривая. Но редко приходилось нам проводить вечера «уютным кустиком», как говорил Коля; обыкновенно кто-нибудь нарушал нашу семейную идиллию.

В начале 1911 года Анна Ивановна купила дом в Царском Селе на Малой ул., 15. Она видела, что слишком много денег тратится зря. Купила прелестный двухэтажный дом и тут же небольшой, тоже двухэтажный, флигель с садиком и хорошеньким двориком. А. И. с падчерицей и внуками занимали верхний этаж, поэт с женой и я с мужем - внизу. Тут же внизу находились столовая, гостиная и библиотека. После своего второго путешествия в Африку Коля внес в дом много экзотики, которая ему всегда нравилась. Свои комнаты он отделал по своему вкусу и очень оригинально.

Вспоминается мне наша чудная библиотека, между гостиной и Колиной комнатой. В библиотеке вдоль стен были устроены полки, снизу доверху наполненные книгами. В библиотеке во время чтения было принято говорить шепотом. Для поэта библиотека была святая святых, и он не раз повторял, что надо держать себя в ней как в настоящей библиотеке. Посредине находился большой круглый стол, за которым читающие чинно сидели.

С годами Коля стал очень общительным. Имел много товарищей и друзей. Дружил с И. Ф. Анненским, Вячеславом Ивановым и многими другими. Часто бывали Городецкий и Блок. Дом Гумилевых был очень гостеприимный, хлебосольный и радушный. Хозяева были рады всякому гостю, в которых не было недостатка везде, где бы Гумилевы ни жили. Я очень любила, когда поэт устраивал литературные вечера. Вспоминаю один эпизод. Однажды один молодой поэт читал с жаром и увлечением свою поэму. Царила полная тишина. Вдруг раздался равномерный, громкий храп. Смущенный и обиженный, поэт прервал чтение. Все переглянулись. Коля встал. Окинул взором всех слушателей и видит, все сидят чинно, улыбаются, переглядываются и ищут храпящего гостя. Каково же было наше удивление, когда виновником храпа оказалась собака Молли, бульдог, любимица Анны Ахматовой. Все много смеялись и долгое время дразнили молодого чтеца, называя его Молли.

В 1911 году у Анны Ахматовой и Коли родился сын Лев {91} . Никогда не забуду счастливого лица Анны Ивановны, когда она нам объявила радостное событие в семье - рождение внука. Маленький Левушка был радостью Коли. Он искренне любил детей и всегда мечтал о большой семье. Бабушка Анна Ивановна была счастлива, и внук с первого дня был всецело предоставлен ей. Она его выходила, вырастила и воспитала. Коля был нежным и заботливым отцом. Всегда, придя домой, он прежде всего поднимался наверх, в детскую, и возился с младенцем.

Но мятежную натуру поэта патриархальная спокойная семейная обстановка надолго удовлетворить не могла. Он задумал путешествие в Италию. Но всегда его что-то задерживало: осенью этого же года он основал с Сергеем Городецким Цех Поэтов. Только весною 1912 года ему удалось исполнить свою мечту и поехать в Италию. Он давно хотел побывать в Венеции и воочию увидеть красоту этого города, где

Лев на колонне, и ярко

Львиные очи горят,

Держит Евангелье Марка,

Как серафимы крылат.

Коля посетил несколько городов Италии {92} . Говорил он об Италии с таким жаром, что забывал весь мир и требовал, чтобы мы с мужем обязательно поехали в Рим, где

Волчица с пастью кровавой

Лик Мадонн вдохновенный

И храм Святого Петра,

что мы и исполнили - через несколько месяцев муж взял отпуск, и мы поехали в Италию.

В жизни Коли было много увлечений. Но самой возвышенной и глубокой его любовью была любовь к Маше. Под влиянием рассказов А. И. о родовом имении Слепневе и о той большой старинной библиотеке, которая в целости там сохранилась, Коля захотел поехать туда, чтобы ознакомиться с книгами. В то время в Слепневе жила тетушка Варя - Варвара Ивановна Львова, по мужу Лампе, старшая сестра Анны Ивановны. К ней зимою время от времени приезжала ее дочь Констанция Фридольфовна Кузьмина-Караваева со своими двумя дочерьми. Приехав в имение Слепнево, поэт был приятно поражен, когда, кроме старенькой тетушки Вари, навстречу ему вышли две очаровательные молоденькие барышни - Маша и Оля. Маша с первого взгляда произвела на поэта неизгладимое впечатление. Это была высокая тоненькая блондинка с большими грустными голубыми глазами, очень женственная. Коля должен был остаться несколько дней в Слепневе, но оттягивал свой отъезд под всякими предлогами. Нянечка Кузьминых-Караваевых говорила: «Машенька совсем ослепила Николая Степановича». Увлеченный Машей, Коля умышленно дольше, чем надо, рылся в библиотеке и в назначенный день отъезда говорил, что библиотечная «…пыль рьянее, чем наркотик…», что у него сильно разболелась голова, театрально хватался при тетушке Варе за голову, и лошадей откладывали. Барышни были очень довольны: им было веселее с молодым дядей. С Машей и Олей поэт долго засиживался по вечерам в библиотеке, что сильно возмущало нянечку Караваевых, и она часто бурно налетала на своих питомиц, но поэт нежно обнимал и унимал старушку, которая после говорила, что «долго сердиться на Николая Степановича нельзя, он своей нежностью всех обезоруживает».

Летом вся семья Кузьминых-Караваевых и наша проводили время в Слепневе. Помню, Маша всегда была одета с большим вкусом в нежно-лиловые платья. Она любила этот цвет, который ей был к лицу. Меня всегда умиляло, как трогательно Коля оберегал Машу. Она была слаба легкими, и когда мы ехали к соседям или кататься, поэт всегда просил, чтобы их коляска шла впереди, «чтобы Машенька не дышала пылью». Не раз я видела Колю сидящим у спальни Маши, когда она днем отдыхала. Он ждал ее выхода, с книгой в руках все на той же странице, и взгляд его был устремлен на дверь. Как-то раз Маша ему откровенно сказала, что не вправе кого-либо полюбить и связать, так как она давно больна и чувствует, что ей недолго осталось жить. Это тяжело подействовало на поэта:

…Когда она родилась, сердце

В железо заковали ей,

И та, которую любил я,

Не будет никогда моей.

Осенью, прощаясь с Машей, он ей прошептал: «Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить». Они расстались, и судьба их навсегда разлучила.

Поэт много стихотворений посвятил Маше. Во многих он упоминает о своей любви к ней, как, например, в «Фарфоровом павильоне», в «Дорогах»:

Я видел пред собой дорогу -

В тени раскидистых дубов,

Такую милую дорогу

Вдоль изгороди из цветов.

Смотрел я в тягостной тревоге,

Как плыл по ней вечерний дым,

И каждый камень на дороге

Казался близким и родным.

Но для чего идти мне ею?

Она меня не приведет

Туда, где я дышать не смею,

Где милая моя живет.

Весною 1913 года Коля вновь задумал предпринять путешествие в неведомые и малоисследованные места. Хорошо о нем сказано, что он создал новую музу, «музу дальних странствий», чему соответствуют и его слова «…как будто не все пересчитаны звезды, как будто наш мир не открыт до конца…». Свое третье путешествие Коля иначе обставил и совершил. Это было весной 1913 года. У Гумилевых тогда было много разговоров об академике Радлове, который хлопотал, чтобы Коля был командирован Академией наук в качестве начальника экспедиции на Сомалийский полуостров для составления всяких коллекций, для ознакомления с нравами и бытом абиссинских племен {93} . Но насколько я помню, Коля поехал на свои средства. Анна Ивановна дала ему крупную сумму из своего капитала, это я наверное знаю. Но так как Академия наук тоже заинтересовалась его путешествием, то обещала купить у него те редкие экземпляры, которые он брался привезти. Поехал он, как я уже упомянула, вдвоем с любимым 17-летним племянником Колей Сверчковым, Колей-маленьким. Когда они уехали, семья, в особенности обе матери, сильно беспокоились за сыновей, зная страсть к приключениям Коли-поэта. Он всегда был очень храбрый и с детства презирал малодушие и трусость. «…Да, ты не был трусливой собакой - Львом ты был между яростных львов!..» И его бесстрашие немало волновало семью. Старушка няня о нем говорила: «Наш Коленька всегда любит лезть на рожон, вот уж неугомонный! Не сидится ему на месте, все ищет где поопаснее». Путешествие длилось несколько месяцев. Большой радостью было их возвращение, о котором мы не были предупреждены. Все треволнения были забыты и все были полны интереса к занимательным рассказам, которым, казалось, не было конца. Все обещания Коля выполнил и действительно привез очень много всяких коллекций, которые были им сданы в Музей Антропологии и Этнографии при Академии наук. Что именно - не помню, но помню, что им были очень довольны, чем и он был очень горд. Царскосельский дом обогатился чудным экземпляром - большой стоячей черной пантерой. Эту огромную пантеру, черную, как ночь, с оскаленными зубами, поставили в нишу между столовой и гостиной, и ее хищный вид производил на многих прямо жуткое впечатление. Коля же всегда ею любовался. Помню, как Коля первый раз показал мне свою пантеру. Когда мы приехали с мужем в Царское Село к нашим, дверь в гостиную была заперта, что бывало редко. В передней нас встретил Коля и просил пока в гостиную не входить. Мы поднялись наверх к А. И., ничего не подозревая; думали, что у Коли молодые поэты. Только когда совсем стемнело, Коля пришел наверх и сказал, что покажет нам что-то очень интересное. Он повел нас в гостиную и, как полагается, меня как даму пропустил вперед; открыл дверь, заранее потушив в гостиной и передней электричество. Было совсем темно, только яркая луна освещала стоящую черную пантеру. Меня поразил этот зверь с желтыми зрачками. В первый момент я подумала, что она живая. Коля был бы способен и живую пантеру привезти! И тут же, указывая на пантеру, Коля громко продекламировал: «…А ушедший в ночные пещеры или к заводи тихой реки - Повстречает свирепой пантеры - Наводящие ужас зрачки…»

Привез Коля и красивого живого попугая, светло-серого с розовой грудкой. Коля был очень увлекательным рассказчиком. Обычно вне своего литературного кружка он в обществе держал себя очень скромно, но если что-либо было ему интересно и по душе, то он преображался, загорались его большие глаза, и он начинал говорить с увлечением. Однажды у нас в имении на охоте, где оба брата, Димитрий и Коля, отличились меткой стрельбой, один из гостей сказал поэту, что с таким метким глазом не страшно было бы идти на охоту на слонов и львов, и задал Коле несколько вопросов насчет Абиссинии. Коля с жаром стал рассказывать о своих переживаниях в Африке, и так образно, что ясно можно было себе представить, как он с племянником и с тремя провожатыми, из которых один был «…карлик мне по пояс, голый и черный»… шли по лесу, где вряд ли ступала человеческая нога; ночь провели в лесу и долго искали более или менее удобного убежища и наконец нашли. «…И хороша была нора - В благоухающих цветах…» Рассказывал, что туземцы в Абиссинии очень суеверны; многого наслушался он за ночи, проведенные в лесу, как, например - если убитому леопарду не опалить немедленно усы, дух его будет преследовать охотника всюду. «…И мурлычет у постели - Леопард, убитый мной». Та леопардовая шуба, в которой Коля ходил по Петербургу зимой (всегда расстегнутая и гревшая фактически только спину), была из двух леопардов, один из которых был убит им самим, а другой туземцами. В ней он шествовал обыкновенно не по тротуару, а по мостовой, и всегда с папиросой в зубах. На мой вопрос, почему он не ходит по тротуару, он отвечал, что его распахнутая шуба «на мостовой никому не мешает». Уезжая в Африку, Коля говорил, что «У него мечта одна - Убить огромного слона - Особенно когда клыки - И тяжелы и велики». - И действительно, по его словам, он наполовину исполнил свою мечту: «Он взял ружье и вышел в лес. - На пальму высохшую влез - И ждал». Туземцы ему сообщили, что «…здесь пойдет на водопой лесной народ…» Долго Коля сидел и ждал, как вдруг «В лесу раздался смутный гул, - Как будто ветер зашумел, - И пересекся небосклон - Коричневою полосой, - То, поднимая хобот, слон - Вожак вел стадо за собой». Коля «…навел винтовку между глаз», но «гигант лесной» не был «сражен пулей разрывной». Об этих переживаниях Коля говорил, что они были незабываемы.

Коля очень любил традиции и придерживался их, особенно любил всей семьей идти к заутрене на Пасху. Если даже кто-либо из друзей приглашал к себе, он не шел; признавал в этот день только семью. Помню веселые праздничные приготовления. Все, как полагается, одеты в лучшие туалеты. Шли чинно, и Коля всегда между матерью и женой. Шли в царскосельскую дворцовую церковь, которая в этот высокоторжественный праздник была всегда открыта для публики.

В то же время поэт был очень суеверен. Верно, Абиссиния заразила его этим. Он до смешного подчас был суеверен, что часто вызывало смех у родных. Помню, когда А. И. переехала в свой новый дом, к ней приехала «тетенька Евгения Ивановна». Тогда она была уже очень старенькая. Тетенька с радостью объявила, что может пробыть у нас несколько дней. В присутствии Коли я сказала А. И.: «Боюсь, чтобы не умерла у нас тетенька. Тяжело в новом доме переживать смерть». На это Коля мне ответил: «Вы, верно, не знаете русского народного поверья. Купив новый дом, умышленно приглашают очень стареньких, преимущественно больных старичков или старушек, чтобы они умерли в доме, а то кто-нибудь из хозяев умрет. Мы все молодые, хотим еще пожить. И это правда, я знаю много таких случаев и твердо в это верю».

5 июля 1914 года мы с мужем праздновали пятилетний юбилей нашей свадьбы. Были свои, но были и гости. Было нарядно, весело, беспечно. Стол был красиво накрыт, все утопало в цветах. Посредине стола стояла большая хрустальная ваза с фруктами, которую держал одной рукой бронзовый амур. Под конец обеда без всякой видимой причины ваза упала с подставки, разбилась, и фрукты рассыпались по столу. Все сразу замолкли. Невольно я посмотрела на Колю, я знала, что он самый суеверный; и я заметила, как он нахмурился. Через 14 дней объявили войну. Десятилетний юбилей нашей свадьбы мы с Митей скромно отпраздновали на квартире художника Маковского на Ивановской улице в Петрограде при совсем других обстоятельствах. Все было уже не то, и тогда Коля напомнил нам о разбитой вазе.

День объявления войны застал меня в имении моей матери - Крыжуты, Витебской губернии. Я сейчас же решила ехать к мужу, в Петербург. Приехав туда, поехала на квартиру моих родителей. Отца дома не застала и вообще никого. Оставив записку, помчалась в Царское Село и там узнала, что Коля, движимый патриотическим порывом, записался добровольцем в Лб. Гв. Уланский полк, с которым был отправлен на фронт. Я сама записалась в Свято-Троицкую общину сестер милосердия. Год проработала в Петербурге в лазарете, а затем была отправлена в перевязочный отряд при 2-й финляндской дивизии. В этой дивизии мой муж был в пехотном полку, был награжден «Владимиром с мечами», пробыл три года на фронте и был сильно контужен. Коля уже в начале войны успел настолько отличиться, что был дважды награжден Георгиевским крестом за храбрость. Для поэта война была родная стихия, и он утверждал: «И воистину светло и свято - Дело величавое войны. - Серафимы ясны и крылаты - За плечами воинов видны…». Несколько раз Коля приезжал на несколько дней в отпуск, и раза два-три наши отпуска совпадали. Мы все трое «фронтовые», как называла нас Муся (племянница), делились впечатлениями. Было метко сравнение поэта:

Как собака на цепи тяжелой,

Тявкает за лесом пулемет;

И жужжат шрапнели, словно пчелы,

Собирая ярко-красный мед.

Как отец Коля был очень заботлив и нежен. Он много возился со своим первенцем Левушкой, которому часто посвящал весь свой досуг. Когда Левушке было 7–8 лет, он любил с ним играть, и любимой игрой была, конечно, война. Коля с бумерангом изображал африканских вождей. Становился в разные позы и увлекался игрой почти наравне с сыном. Богатая фантазия отца передалась и Левушке. Их игры часто были очень оригинальны. Любил Коля и читать сыну и сам много ему декламировал. Ему хотелось с ранних лет развить в сыне вкус к литературе и стихам. Помню, как Левушка мне часто декламировал наизусть «Мика», которого выучил, играя с отцом. Все это происходило уже в Петербурге, когда мы жили вместе. Часто к нам приходили мои племянники и дети Чудовского {94} . Вся детвора всегда льнула к доброму дяде Коле (так они его называли), и для каждого из них он находил ласковое слово. Помню, как он хлопотал и суетился, украшая елку, когда уже ничего не было и все доставалось с невероятными усилиями. Но он все же достал тогда детские книги, которыми награждал всю детвору. Удалось ему достать и красивую пышную елку. И веселились же дети, а смотря на них, и взрослые, в особенности сам Коля!

В 1917 году Коля должен был отправиться на Салоникский фронт. Он поехал в Париж через Финляндию и Швецию, но, прибыв в Париж, был оставлен там в распоряжении представителя Временного правительства, чем был сильно огорчен. Там он пробыл год.

В 1918 году он записался на Месопотамский фронт, но для этого должен был поехать в Англию. Это было в начале года. Но, увы! и тут ему не удалось уехать в действующую армию, в Месопотамию. В Лондоне он пробыл несколько месяцев и весной вернулся через Мурманск в Петербург. Не успел Коля после своих долгих скитаний по загранице вернуться, как сразу окунулся с головой в свой литературный мир. Единственное, что он действительно горячо любил и чему отдавался всей душой, это только одну поэзию. Он был всецело поэт!

В конце 1918 года Коля был членом литературного кружка и работал в Доме литераторов. В этом году он развелся с Анной Ахматовой {95} .

В 1919 году поэт преподавал во многих литературных студиях, в Институте Истории Искусства, в Институте Живого Слова {96} . Я поступила слушательницей в Институт Истории Искусства на археологический факультет к проф. Струве, но часто заходила слушать Колю. Он читал очень интересно.

В 1919 году Коля женился вторым браком на Анне Николаевне Энгельгардт. После того как семье Гумилевых пришлось покинуть свой дом в Царском Селе с его чудной библиотекой {97} , они переехали в Петербург. Художник Маковский предложил Коле временно свою квартиру на Ивановской улице. Мы все соединились, кроме Александры Степановны Сверчковой. Времена стали тяжелые. Анне Ивановне трудно было добывать продукты, стоять в очередях, и Коля просил меня взять на себя хозяйство. Анна Николаевна - в семье называвшаяся Ася - была еще слишком молода. Помню, как однажды Коля, такой бодрый и веселый, пришел к мужу и ко мне в комнату и пригласил нас в Тенишевское училище на литературное утро. Выступали там Коля, А. А. Блок, жена Блока - Любовь Дмитриевна и молодые поэты. Зал был переполнен. Любовь Дмитриевна в первый раз публично прочла «Двенадцать». Когда она продекламировала последние слова поэмы «В белом венчике из роз впереди - Исус Христос», в зале поднялся сильный шум. Одни громко аплодировали, другие шикали, свистели, громко кашляли. Творилось что-то ужасное! Зал еще бушевал, когда мы увидели с мужем, что на эстраду не спеша поднимается наш Коля. Мне было за него как-то не по себе. Мы сильно за него волновались. Коля поднялся на эстраду и стал. Он стоял спокойно, выдержанно. Ждал, пока публика перестанет бушевать. Мало-помалу шум улегся. Коля подождал еще некоторое время. И только когда все успокоились, он стал читать свои «Персидские газеллы». После него выступил А. Блок. Только на следующий день Коля нам рассказал, что А. Блок отказался сейчас же после поэмы «Двенадцать» выйти на эстраду. Тогда Коля решил его выручить и вышел раньше времени, не по программе {98} .

В 1920 году нам пришлось разъехаться. Муж получил назначение в Петергоф, а Анна Ивановна осталась жить с Левушкой, Колей и Асей, которые переехали на Преображенскую улицу, № 5. В это время Ася ожидала прибавления семейства, чему Коля был очень рад и говорил, что его «мечта» иметь девочку, и когда маленькая Леночка {99} родилась на свет Божий, доктор, взяв младенца на руки, передал его Коле со словами: «Вот ваша мечта».

В 1921 году последний раз мой муж, Коля и я встретили Новый год вместе. А. И. с Левушкой и Асей уехали в Бежецк, а Коля остался один. В Бежецке легче можно было достать продукты, что для Левушки и Аси было очень важно. Новый год - это уже семейный праздник, и мы трое его хотели встретить вместе. Встретили мы Новый год очень оживленно и уютно. Никто из нас не предполагал, что этот год будет для нас трагическим, что это последний раз, что мы все вместе встречаем Новый год.

Помню, как тогда я по вечерам приходила в кабинет к Коле обсуждать с ним меню на следующий день. Заставала его сидящим в большом глубоком кресле всегда с пером в его «как точеной» руке. Он всегда сосредоточенно обсуждал все со мною, внимательно выслушивая, что я ему говорила. Когда я теперь отдаюсь воспоминаниям о моей совместной жизни с ним, то он представляется мне, каким я его видела в эти последние памятные мне дни. Бодрый, полный жизненных сил, в зените своей славы и личного счастья со своей второй хорошенькой женой, всецело отдававшийся творчеству. Ни тяжелые годы войны, ни еще более тяжелая обстановка того времени не изменили его морального облика. Он был все таким же отзывчивым, охотно делившимся с каждым всем, что он имел. Как часто приходили в дом разные бедняки! Коля никогда не мог никому отказать в помощи.

В последний раз в жизни мне пришлось видеть Колю в самом конце июля 1921 года (1 августа я уехала с больным мужем). Муж очень плохо себя чувствовал и просил меня зайти к Коле и принести привезенные им письма от Анны Ивановны. Коля, будучи у нас утром, забыл их захватить. Когда я пришла к нему, он меня встретил на лестнице и сказал: «А я как раз собирался к вам с письмами мамы. Какой сегодня чудный солнечный день, пройдемтесь немного, а затем зайдем вместе к Мите». И мы пошли прямо по Преображенской улице к Таврическому саду. Гуляя по вековым аллеям роскошного сада, разговорились; затем сели под дуб на скамейку отдохнуть. Тут поэт разоткровенничался. Первый раз за всю мою двенадцатилетнюю жизнь в их доме он был со мною откровенен. Сначала он рассказывал о путешествиях, потом перешел на свои взгляды на жизнь, на брак, много говорил о своих душевных переживаниях и о тех минутах одиночества, когда, уйдя в себя, он думал о Боге:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

И жизнь людей мгновенна и убога,

Но все в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Потом стал расспрашивать меня о моей жизни, о моей любви к мужу и спросил, была ли я с ним счастлива за эти двенадцать лет. На мой утвердительный ответ и под влиянием этой интимной беседы Коля стал мне декламировать, как сейчас помню, свое стихотворение «Соединение»:

Луна восходит на ночное небо.

По озеру вечерний ветер бродит,

Целуя осчастливленную воду.

О, - как божественно соединенье

Извечно созданного друг для друга -

Но люди, созданные друг для друга,

Соединяются, увы, так редко!

Потом мы медленно, молча пошли домой. Такого бесконечно грустного Колю я никогда не видела. Это была последняя в жизни прогулка с Колей. Она надолго осталась у меня в памяти. Тогда мне и в голову не могло прийти, что его мысли омрачаются предчувствием скорой гибели и что он думал о «пуле, что его с землею разлучит».

25 августа 1921 года трагически погиб наш талантливый поэт Николай Степанович Гумилев. Мы узнали об этом из газет. На здоровье моего бедного, тяжело больного мужа гибель единственного любимого брата сильно подействовала. Он проболел еще некоторое время и тихо скончался. Несмотря на дружеские отношения с братом, поэт скрыл от него, от всей семьи и даже от матери, с которой был так откровенен, свое участие в заговоре.

Из книги Мемуары автора Герштейн Эмма

АННА АХМАТОВА И ЛЕВ ГУМИЛЕВ РАНЕННЫЕ ДУШИВ журнале «Звезда», № 4 за 1994 год, впервые напечатаны фрагменты переписки Ахматовой с сыном - известным историком-востоковедом Львом Гумилевым. Публикаторы – вдова Льва Николаевича Наталья Викторовна Гумилева и академик

Из книги Литературные Воспоминания автора

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ Я впервые увидел Николая Степановича Гумилева в Куоккале, у нас в саду, летом 1916 года, в одно из воскресений. Он тогда был мало знаком с моими родителями и приехал в черной визитке, в крахмальном воротнике, подпиравшем щеки. Стояла жара, гости пили чай в саду

Из книги 99 имен Серебряного века автора Безелянский Юрий Николаевич

Из книги Дневник моих встреч автора Анненков Юрий Павлович

Из книги Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах автора Мочалова Ольга Алексеевна

Николай Гумилев Н.С.Гумилеву На обложке - набросок лица… Это все знакомство с тобою. Но смотрю теперь без конца На твое лицо дорогое. Отчего с тех горчайших лет К этим дням протянуты нити? Ты всю жизнь - любимый поэт, Ты всегда и друг, и учитель. И стихов твоих нежный

Из книги Главные пары нашей эпохи. Любовь на грани фола автора Шляхов Андрей Левонович

7. Николай Гумилёв Летом 1916 года Н. С. Гумилев жил в ялтинском санатории возле Массандровского парка, лечился от воспаления легких, полученного на фронте. Молоденькая курсистка В. М. гуляла на берегу моря с книгой Тэффи в руках. К ней подсел некто в санаторном халате

Из книги 100 великих поэтов автора Еремин Виктор Николаевич

Николай Гумилёв Анна Ахматова Паладин и Колдунья Николай Гумилев еще мальчиком любил помечтать, жаждал приключений и писал красивые, но в то же время совершенно не детские стихи роста высокого, худощав, с очень красивыми руками, несколько удлиненным бледным

Из книги Лучшие истории любви XX века автора Прокофьева Елена Владимировна

АННА АНДРЕЕВНА АХМАТОВА (1889-1966) и НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ ГУМИЛЕВ (1886-1921) Анна Ахматова и Николай Гумилев – два ярчайших русских поэта Серебряного века. Судьба соединила их на короткое время, но во временах имена их неразделимы. Поэтому в рассказ об Анне Андреевне, конечно же,

Из книги Великие судьбы русской поэзии: Начало XX века автора Глушаков Евгений Борисович

Анна Ахматова и Николай Гумилев: «Любил ее, но не сумел

Из книги О том, что видел: Воспоминания. Письма автора Чуковский Николай Корнеевич

Муза дальних странствий (Николай Степанович Гумилёв) Сама фамилия поэта, от латинского humils – смиренный, указывает на его происхождение из духовенства. В XVIII веке такие фамилии было принято давать семинаристам, выходцам из семей сельских священников и дьяконов. Родовые

Из книги Ахматова без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Николай Гумилев Я впервые увидел Николая Степановича Гумилева в Куоккале, у нас в саду, летом 1916 года, в одно из воскресений. Он тогда был мало знаком с моими родителями и приехал в черной визитке, в крахмальном воротнике, подпиравшем щеки. Стояла жара, гости пили чай в саду

Из книги Николай Гумилев глазами сына автора Белый Андрей

Николай Степанович Гумилёв, первый муж Валерия Сергеевна Срезневская:С Колей Гумилёвым, тогда еще гимназистом седьмого класса, Аня познакомилась в 1903 году, в Сочельник. Мы вышли из дому, Аня и я с моим младшим братом Сережей, прикупить какие-то украшения для елки, которая у

Из книги Генерал из трясины. Судьба и история Андрея Власова. Анатомия предательства автора Коняев Николай Михайлович

Николай Оцуп{136} Николай Степанович Гумилев Я горжусь тем, что был его другом в последние три года его жизни. Но дружба, как и всякое соседство, не только помогает, она и мешает видеть. Обращаешь внимание на мелочи, упуская главное. Случайная ошибка, неудачный жест заслоняют

Из книги Гумилев без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Шатов Николай Степанович Полковник РККА.Подполковник ВС КОНР.Родился 29 апреля 1901 года в деревне Шатово Котельнического уезда Вятской губернии.Русский.Член ВКП(б) с 1929 года.Последняя должность в Красной армии - начальник артиллерийского снабжения Северо-Кавказского

Из книги Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. Том 1. А-И автора Фокин Павел Евгеньевич

Мать Анна Ивановна Гумилева Орест Николаевич Высотский:Анне Ивановне было 22 года. Трудно сказать, что побудило богатую и красивую девушку выйти за корабельного врача, сорокадвухлетнего вдовца, имевшего семилетнюю дочь. В самом деле, Анна Ивановна была хороша собой.


Николай Степанович Гумилёв
Родился: 3 апреля 1886 года
Умер: 26 августа 1921 года

Биография

Николай Степанович Гумилев родился в Кронштадте. Отец - морской врач. Детство провел в Царском Селе, в гимназии учился в Петербурге и Тифлисе. Стихи писал с 12 лет, первое печатное выступление в 16 лет - стихотворение в газете «Тифлисский листок».

Осенью 1903 семья возвращается в Царское Село, и Гумилев заканчивает там гимназию, директором которой был Ин. Анненский (учился плохо, выпускные экзамены сдал в 20 лет). Переломный момент - знакомство с философией Ф. Ницше и стихами символистов.

В 1903 познакомился с гимназисткой А. Горенко (будущей Анной Ахматовой). В 1905 в издании автора выходит первый сборник стихов - «Путь конквистадоров», наивная книга ранних опытов, которой, тем не менее, уже найдена собственная энергичная интонация и появился образ лирического героя, мужественного, одинокого завоевателя.

В 1906, после окончания гимназии, Гумилев уезжает в Париж, где слушает лекции в Сорбонне и заводит знакомства в литературно-художественной среде. Предпринимает попытку издания журнала «Сириус», в трех вышедших номерах которого печатается под собственной фамилией и под псевдонимом Анатолий Грант . Посылает корреспонденции в журнал «Весы», газеты «Русь» и «Раннее утро». В Париже, и тоже в издании автора, вышел второй сборник стихов Гумилева - «Романтические стихи» (1908), посвященный А. А. Горенко.

С этой книги начинается период зрелого творчества Н. Гумилева . В. Брюсов, похваливший - авансом - первую его книгу, с удовлетворением констатирует, что не ошибся в своих прогнозах: теперь стихи «красивы, изящны и, большею частью, интересны по форме». Весной 1908 года Гумилев возвращается в Россию, сводит знакомство с петербургским литературным светом (Вячеслав Иванов), выступает постоянным критиком в газете «Речь» (позже начинает печатать в этом издании также стихи и рассказы).

Осенью совершает свою первую поездку на Восток - в Египет. Поступает на юридический факультет столичного университета, вскоре переводится на историко-филологический. В 1909 принимает деятельное участие в организации нового издания - журнала «Аполлон», в котором в дальнейшем, до 1917 года, печатал стихи и переводы и вел постоянную рубрику «Письма о русской поэзии».

Собранные в отдельную книгу (Пг., 1923) рецензии Гумилева дают яркое представление о литературном процессе 1910-х годов. В конце 1909 года Гумилев на несколько месяцев уезжает в Абиссинию, а вернувшись, издает новую книгу - «Жемчуга».

25 апреля 1910 Николай Гумилев венчается с Анной Горенко (разрыв их отношений произошел в 1914 году). Осенью 1911 создается «Цех поэтов», манифестировавший свою автономию от символизма и создание собственной эстетической программы (статья Гумилева «Наследие символизма и акмеизм», напечатанная в 1913 в «Аполлоне»). Первым акмеистическим произведением считали в Цехе поэтов поэму Гумилева «Блудный сын» (1911), вошедшую в его сборник «Чужое небо» (1912). В это время за Гумилевым прочно укрепилась репутация «мастера», «синдика» (руководителя) Цеха поэтов, одного из самых значительных современных поэтов.

Весной 1913 в качестве начальника экспедиции от Академии Наук Гумилев уезжает на полгода в Африку (для пополнения коллекции этнографического музея), ведет путевой дневник (отрывки из «Африканского дневника» публиковались в 1916, более полный текст увидел свет в недавнее время).

В начале Первой мировой войны Н. Гумилев , человек действия, поступает добровольцем в уланский полк и заслуживает за храбрость два Георгиевских креста. В «Биржевых ведомостях» в 1915 публикуются его «Записки кавалериста».

В конце 1915 выходит сборник «Колчан», в журналах печатаются его драматургические произведения - «Дитя Аллаха» (в «Аполлоне») и «Гондла» (в «Русской мысли»). Патриотический порыв и упоенность опасностью скоро проходят, и он пишет в частном письме: «Искусство для меня дороже и войны, и Африки».

Гумилев переходит в гусарский полк и добивается отправки в русский экспедиционный корпус на Салоникский фронт, но по пути задерживается в Париже и Лондоне до весны 1918. К этому периоду относится цикл его любовных стихов, составивший вышедшую посмертно книжку «Кенией звезде» (Берлин, 1923).

В 1918 по возвращении в Россию Гумилев интенсивно работает как переводчик, готовя для издательства «Всемирная литература» эпос о Гильгамеше, стихи французских и английских поэтов. Пишет несколько пьес, издает книги стихов «Костер» (1918), «Фарфоровый павильон» (1918) и другие. В 1921 выходит последняя книга Гумилева , по мнению многих исследователей, - лучшая из всех, им созданных, - «Огненный столп».

3 августа 1921 года Гумилев арестован ЧК по делу о т.н. «таганцевском заговоре» и 24 августа приговорен к расстрелу.

Имя его было одним из самых одиозных в истории официальной русской литературы на протяжении всего советского периода.

Творчество

Основные черты поэзии

Основные темы лирики Гумилёва - любовь, искусство, смерть, также присутствуют военные и «географические» стихи. В отличие от большинства поэтов, практически отсутствует политическая и патриотическая лирика.

Хотя размеры стихов Гумилёва крайне разнообразны, сам он считал, что лучше всего у него получаются анапесты. Верлибр Гумилёв использовал редко и считал, что хотя тот и завоевал «право на гражданство в поэзии всех стран. Тем не менее совершенно очевидно, что верлибр должен использоваться чрезвычайно редко». Самый знаменитый верлибр Гумилёва - «Мои читатели».

Основные работы

Сборники стихов

1901 - Горы и ущелья (Тифлис, рукописный)
1905 - Путь конквистадоров
1908 - Романтические цветы (Париж)
1910 - Жемчуга
1912 - Чужое небо
1916 - Колчан
1918 - Костёр
1918 - Фарфоровый павильон
1921 - Шатёр
1921 - Огненный столп

Пьесы

1912 - Дон Жуан в Египте
1913 - Игра (опубликована 1916)
1913 - Актеон
1917 - Гондла
1918 - Дитя Аллаха
1918 - Отравленная туника (опубликована 1952)
1918 - Дерево превращений (опубликована 1989)
1920 - Охота на носорога (опубликована 1987)

Драматические сцены и фрагменты

1908 - Ахилл и Одиссей
Зелёный тюльпан
1919 - Красота Морни (опубликована 1984)

Проза

Записки кавалериста (1914-1915)
Чёрный генерал (1917)
Весёлые братья
Африканский дневник
Вверх по Нилу
Карты
Девкалион
Тень от пальмы (1909-1916)

Поэмы

1918 - Мик
1921 - Поэма начала

Переводы

1914 - Теофиль Готье «Эмали и камеи»
1914 - Роберт Браунинг «Пиппа проходит»
Альбер Самен «Полифем»
1921 - Уильям Шекспир «Фальстаф»

Критика

1923 - Статьи и заметки о русской поэзии

Издания

Гумилёв Н. С. Стихотворения и поэмы. - Л.: Сов. писатель, 1988. - 632 с. (Библиотека поэта. Большая серия. Издание третье.)
Гумилёв Н. С. Избранное. - М.: Сов. Россия, 1989. - 469 с.
Гумилёв Н. С. Письма о русской поэзии / Сост. Г. М. Фридлендер (при участии Р. Д. Тименчика); Подгот. текста и коммент. Р. Д. Тименчика. - М.: Современник, 1990. - 383 с.

Родословная Гумилёва Николая Степановича, русского поэта-акмеиста, имела крепкие дворянские корни. Его мать Анна Ивановна Гумилёва (в девичестве Львова) в двадцать три года вышла замуж за вдовца Степана Яковлевича Гумилёва, имевшего профессию военного врача. Их сын Николай родился третьего апреля (старый стиль) 1886 года в городе Кронштадте, где его отец работал в госпитале. В том же 1886 году семья переехала в Царское Село. Там Николай Гумилёв провел все детство. В связи с частыми переездами, ему пришлось учиться в разных гимназиях: Петербургской, Тифлисской и Царскосельской. Он много читал, увлекался Ницше и поэзией символистов, в гимназические годы пришло осознание себя поэтом.

В 1905 году вышел первый сборник его стихов - «Путь конквистадоров». На него обратил внимание уже известный тогда поэт-символист Валерий Брюсов. Они долгие годы вели активную переписку. Окончив гимназию, Николай Гумилёв уехал в Париж (1906 год), где жил два года. Там он изучал французскую литературу, посещал музеи, слушал лекции в Сорбонском университете. Крайняя материальная нужда приводила к тому, что иногда ему приходилось питаться одними каштанами. Но, тем не менее, там, в Париже, он занимался литературной деятельностью: издавал журнал «Сириус», писал рассказы и стихи. Там же, в Париже, в 1908 году поэт выпустил свой второй сборник - «Романтические цветы».

В течение 1909 года уже в России у Николая Гумилёва начали укрепляться литературные позиции: он сотрудничал в новом журнале «Остров», начал работать в журнале «Аполлон», участие в котором продолжалось до 1917 года. В 1910 году Николай Степанович сделал предложение юной поэтессе Анне Андреевне Горенко () и получил согласие. И поскольку в семье Гумилёвых был траур по недавно умершему отцу Николая, то свадьба прошла скромно и тихо. Свадебное путешествие молодожены совершили в Париж. В том же 1910 году вышел третий сборник Гумилёва - «Жемчуга». А осенью он отправился в очередное путешествие по Африке. Таким насыщенным был тот год.

Надо сказать, что Гумилёв был заядлым путешественником, а особенно полюбил Африку. В первый раз он ездил туда в 1908 году, но побывал только в Каире и Александрии. Во второй раз он отправился в Африку зимой 1909-1910 годов. И вот третья поездка - после свадьбы с Ахматовой. На этот раз он побывал в Джибути, Дире-Дауа, Хараре, Адис Абебе, даже был представлен абиссинскому императору. Вернулся Гумилёв оттуда (1911) разочарованным в путешествиях и больным африканской лихорадкой. Но, выздоровев, он вновь отправился путешествовать, на этот раз - в Италию (1912).

Осенью того же года Гумилёв поступил в Петербургский университет, на романо-германское отделение, чтобы изучать старофранцузскую поэзию, и параллельно выпустил следующий сборник своих стихов - «Чужое небо». В 1913 году по заданию Академии наук он вновь уехал в Абиссинию - изучать культуру и собирать коллекцию предметов быта диких племен. Это командировка длилась целых полгода.

В 1914 году, когда началась , Гумилёв ушел на фронт. И уже в конце этого года получил первый Георгиевский крест за ценную разведку, а в следующем году его наградили вторым Георгием за то, что при отступлении спас пулемет от артиллерийского обстрела. События, пережитые Гумилёвым во время войны, отразились в его книге «Записки Кавалериста». В 1915 году вышел новый сборник стихов Гумилёва - «Колчан». После лечения в Крыму - снова фронт (1916-1917), затем по заданию комиссара жил в Париже, и только в 1918 году вернулся в Россию.

Брак с Анной Ахматовой оказался неудачным, и летом 1918 года они развелись, хотя у них был маленький сын Лев, ставший впоследствии ученым-этнографом и тоже страстным любителем путешествий. После развода почти сразу Гумилёв женился на Анне Николаевне Энгельгардт, в браке с которой у него родилась дочь Елена. С тех пор почти безвыездно он жил в Петербурге (тогда Петрограде), зарабатывал переводами для издательства «Всемирная литература», преподавал в нескольких литературных студиях, но все равно голодала вся его семья. Несмотря на голод и безденежье, Гумилёв в конце своей короткой жизни выпустил еще несколько поэтических сборников: «Мик», «Фарфоровый павильон», «Костер», «Шатер» и приготовил к изданию «Огненный столп», вышедший уже после смерти поэта в 1923 году.

Внезапно и страшно оборвалась жизнь Гумилёва. В 1921 году он был арестован за участие в Таганцевском заговоре и 25 августа был расстрелян. И только спустя много лет выяснилось, что его «вина» была не в участии, а только в недонесении. Вторая жена Гумилёва и его дочь умерли от голода в блокадном Ленинграде.